Собака Вера - Евгения Николаевна Чернышова

На кухне пыли было меньше. Они сели за шаткий стол, накрытый узорчатой клеенкой.

– Хорошо еще, что Артем сюда вселился, мы хотя бы на кухне с ним порядок навели. Сюда садитесь, пожалуйста. Кто же из вас Арина, наверное, вы?

Арина кивнула.

– Ну конечно, глаза Лидочкины. А вас как зовут?

– Катя.

– Я – Эмма Константиновна. Мне как Лидочка позвонила, я сразу поняла, что вы-то мне и нужны. Мы с Ваниной мамой лучшие подруги. Были. Раньше они тут жили в двух комнатах. Ваня, его мама и бабушка. А до революции их семье не то что эта вся квартира, весь этаж принадлежал. Ну, когда это было. Потом-то тут кто только не жил… В девяносто седьмом они смогли две комнаты выкупить. Ну а теперь Ванечка один остался. Только он все ездит где-то… Пойдемте, я вам комнату покажу.

Они вернулись в коридор и двинулись сквозь пыльную дымку.

– Там Ванина комната, она сейчас закрыта, в той вещи хранятся. Ваша – напротив.

Эмма Константиновна толкнула дверь.

Все в комнате было ненавязчиво противоречивым, и все, что здесь когда-то происходило, начиналось с энтузиазма и заканчивалось унынием. Высокий потолок был украшен лепниной – в одной стороне кипенно-белой, видно, кто-то пытался ее очистить. Но уже ближе к середине потолка пыл очищальщика сошел на нет. Вторая половина лепнины была серой от пыли, которая только придавала лепнине характера и красоты, усиливая ее рельефы и фигурность. Комнате принадлежали два окна от роскошного эркера, виднелся угол соседнего дома. Вторая же часть эркера, видимо, принадлежала комнате соседа. Стена, разбившая единое когда-то пространство, словно вгрызлась в потолок.

– В этой комнате и в той, где Артем обитает, соседи жили. Стену все хотели снести, чтобы было как раньше. Но никто так и не занялся этим: все деньги на покупку комнат ушли. А потом то одно, то другое…

В углу зеленела массивная печь с модерновыми вьюнками-растениями, симметрично расползавшимися по ее глянцевому боку. Катя погладила какого-то нелепого, цвета песочного печенья зверя на изразце. Потом разглядела петухов, львов и коротконогих лошадей в яростном ржании.

– А печку можно топить? – спросила Арина.

– Нет, что ты, детка. Ничего тут нельзя топить. Дымоходы все забиты. Но зимой батареи очень горячие, не замерзнете.

Они прошлись по большой квадратной комнате. Две кровати, грузный тяжелый шкаф, потом почему-то буфет, дальше раскинуло лапки старинное трюмо. Под окном – черный чемодан, служивший столиком. Кружевная салфетка на нем сияла белизной вырезанной из бумаги снежинки.

Перед уходом Эмма Константиновна постучала костяшкой пальца по двери в соседнюю комнату.

– Артем, можно вас на минутку?

Дверь открылась, и из нее выглянул худой паренек в очках. Волосы у него были взъерошены, на щеке сиял веселый синий росчерк, случайный след шариковой ручки. Он удивленно посмотрел куда-то мимо девочек.

– Вот, соседки тут будут жить. Арина, Катя.

Сосед рассеянно кивнул и сказал:

– Чудесно, Эмма Константиновна!

– Вот и молодец.

Когда Эмма Константиновна ушла, Катя справилась с фрамугой в комнате и распахнула окно. Стало шумно, зашуршали машины, зазвенел трамвай, кто-то на улице крикнул «Захлопнись!».

– Смотри, Питер с нами уже говорит, – улыбнулась Арина.

В магазине на углу они купили постельное белье и зачем-то блинную сковороду. По дороге обратно рядом с мусоркой Катя обнаружила фарфоровую, покрытую блестящей глазурью статуэтку – тяжелого дога с усталыми глазами, а еще советскую полку-этажерку для книг. Через неделю этажерка обрушилась на пол, скинув книги, которые привезла Катя, вместе с догом. Каким-то чудом дог не пострадал, зато продавил в паркете ямку.

«Спасся, нашел дом и теперь умирать не собирается», – думала Катя, обнимая пса. В гладком дожьем ухе отражался кусочек комнаты.

На кухне стояло сразу два буфета – старинный темный из резного дерева и советский белый с фанерными дверцами. Внутри белого они нашли немного посуды, резной был пуст. Потом три дня мыли все в комнате, на кухне и в прихожей. Катя вытирала пыль со стекол и рамок, и один за другим показывались люди, словно выглядывали из прошлого, с любопытством на нее смотрели.

Зеленовато-серая, видимо самая старая, фотография: женщина с высокой прической сидит, сложив руки на коленях, рядом полубоком, чуть выставив вперед ногу, мужчина – усы, пенсне, шляпа, спокойный взгляд, снизу надпись: «М. Мартынов». Позже Катя узнала, что это фамилия фотографа.

Молодой загорелый мужчина в военной форме мягко улыбается, женщина в платье, невесомый ситец, лицо настороженное, посредине – девочка с коротко стриженной челкой в белом, с рукавами-фонариками платье, сидит на каком-то цилиндре, похожем на шляпу фокусника, родительские руки нежно поддерживают ее, подпись: «Ленинград, 1933».

Рыже-коричневый снимок: две девочки в купальниках на фоне моря, Гагры, 1972.

Семья, три поколения, видимо: бабушка-мать, дочь-мать и в каком-то особом сиянии любви – мальчик, внук-сын. Даты нет.

Катя долго рассматривала и другие фотографии, заметила повторяющиеся лица, которые менялись от возраста к возрасту. Дети на снимках росли и теряли тревожность (Катя давно замечала, что малыши на фотографиях часто выглядят испуганно) и становились веселее. Взрослые, наоборот, грустнели и роняли осанку. Поняв, что разглядывает на снимках течение чьей-то жизни, Катя почувствовала неловкость, будто подсмотрела чужую семейную тайну.

Позже, когда они уже познакомятся с Ваней, он расскажет, что, когда в конце девяностых выкупили две комнаты, мама с бабушкой почти сразу осуществили свою давнюю мечту: развесили семейные фотографии. До этого фотографии хранились в большом старом альбоме, первый снимок был сделан еще до революции. Тот самый, где женщина с пышной прической и мужчина в пенсне, – теперь он висел первым в коридорной галерее. Планов у мамы и бабушки было много, но дальше развески фотографий почти ничего не двинулось. Половину старых вещей и соседского хлама выбросили, часть вещей отнесли на чердак-антресоль. А потом все как-то стало крениться, удавалось что-то начать, но ничего не получалось закончить, потом… Но тут Ваня прервался и сказал:

– Ну, в общем, уже почти сто лет с момента, как ее растерзали на части, квартира пытается обрести законченный вид и все не может. Не получается у нее. Ну, или у нас. Но это мелочи. Ты видела, какие тут показывают закаты?

Закаты действительно показывали, в определенный час дня можно было садиться у окна и смотреть их, как кино. Особенно закаты удавались в дни перед грозами, снегопадами, затяжными дождями. Небо над крышами меняло оттенки от темно-фиолетового до ярко-малинового, а частые кучевые облака висели грандиозными пышными шапками, создавая целые облачные миры: башни, дома, диковинные, перевернутые вверх тормашками звери.

* * *

Сосед Артем оказался неуловимым. Первые несколько