Карта невидимого мира - Таш Оу

равно что морской желудь на огромной черепахе. – Он снова рассмеялся, но на этот раз смех его не принес Маргарет облегчения. – Он стряхнул меня с себя, и дальше я видел только эту нависшую надо мной тушу, когда же он ударил меня по ноге, мне показалось, что он даже не то чтобы хочет сделать больно. Скорее, дает понять, что я ничтожество. Сначала я думал, что все обошлось, я ведь ничего не почувствовал. Но когда попытался подняться, нога не слушалась. Я ощутил себя таким слабым и беспомощным, Маргарет. А Йос повернулся ко мне и говорит: «Будешь коньяк?» Уму непостижимо. Как будто ничего и не было. Я его в тот момент возненавидел. – Он вздохнул. – Ненавижу лицемерие.

– Я их даже отчасти понимаю, – сказала Маргарет. – Сам посуди. Мы живем за миллион километров от беспорядков в Европе. Такие люди, как Йос и Руди, считают, что их дом здесь.

– Но в том-то и суть. – Карл опять повернулся к ней, взял обе ее ладони в свои и сжал. – Это фарс. Они здесь чужие. Они всего лишь пытаются сбежать. Я знаю, потому что и сам пытался это сделать, когда только приехал сюда, – сбежать от страны, которая мне не нравилась, от обязательств, от семьи, от всего. Но когда происходит нечто подобное, осознаешь, что не можешь просто взять и улизнуть. Твой долг – встретиться лицом к лицу с тем, что пугает. Нельзя стоять в стороне и наблюдать.

– Но что же ты можешь сделать?

Его руки стиснули ее ладони крепче, они были теплыми и обнадеживающими, и она старалась впитать ощущение его кожи на своей. Хотелось запомнить этот момент, чтобы потом воскрешать его в памяти, когда ей понадобится утешение или поддержка; она подозревала, что чувствует прикосновение его рук в последний раз.

– Не знаю. Но должно быть какое-то решение. Знаешь, почему они сейчас хватают всех немцев без разбора, даже такого совершенно безобидного художника, как Вальтер? Три недели назад в Германии случилось ужасное. Ты наверняка слышала. За одну ночь были разгромлены тысячи еврейских лавок и синагог, евреев избивали, убивали. Многие пропали без вести. Улицы были усеяны осколками стекла. Простые люди ополчились против своих соседей, тех, с кем дружили годами, потому что этих соседей внезапно объявили опасными злодеями. Что за безумие? Для меня это был знак. Именно тогда я понял, что надо уезжать. Но моя семья в Голландии. Кто знает, что может с ними случиться? Подожди секунду, мне нужно размять ногу, она начинает затекать.

Он провел ее через двор к мастерской. Там больше не было холстов и красок, Маргарет смутно различала только силуэты нескольких мольбертов, обрамлявших вид на вечернюю долину. Они присели на ступеньки с задней стороны дома, там, где земля круто уходила вниз. Было уже очень поздно, долина купалась в белом лунном свете, настолько ярком, что, казалось, так не бывает даже днем.

– Ты только посмотри, – тихо сказал Карл. – Не знаю, как перенести разлуку с этими местами, но я должен уехать.

Запела ночная птица, ее трель состояла всего из двух нот, повторявшихся раз за разом.

– Почему? – спокойно спросила Маргарет. – Если ты хочешь уехать – это одно дело, но я не понимаю, почему ты должен.

Она врала или, по крайней мере, отчасти лукавила, потому что на самом деле она понимала. И все же где-то в глубине ее сознания зародилась мысль, крошечное, неразумное зерно, которое шептало: «Не уезжай, почему ты уезжаешь без меня?»

– Здесь я чувствую себя бессильным. Нельзя отсиживаться в этом раю, пока в Европе такое творится. Все на острове делают вид, что война не имеет к ним никакого отношения, но это неправда. Мы не можем вечно прятаться. Сама видишь, что произошло с беднягой Вальтером.

Ночная птица не смолкала, ее голос казался слишком резким и громким для этой безупречной тишины.

– Мы, наверное, тоже уедем, – сказала Маргарет. – Не прямо сейчас, может, через несколько месяцев. Мои родители в любом случае заканчивают работу здесь и скоро будут двигаться дальше. В моей жизни ничто не бывает надолго. Но на этот раз, думаю, мы хотя бы переберемся туда, где есть водопровод и электричество.

– Куда?

Она пожала плечами:

– Точно не знаю. Вроде говорили об Америке. А ты?

– В Голландию. А потом – кто знает, может быть, в Париж. Я любил Париж. Но неизвестно, остался ли он прежним. Все меняется слишком стремительно и уже не возвращается к своему первоначальному состоянию. Говорят, что люди оставляют вещи или места, но это не так, на самом деле вещи и места оставляют нас.

Птица запела иначе, теперь она вскрикивала коротко и жутковато, как сова.

– Какая ерунда, – сказала Маргарет. – Вот ты, например. Это ты уезжаешь, а Бали никуда не девается. У тебя есть выбор, у него – нет.

– Но Бали меняется, Маргарет, разве ты не видишь? И настанет день, когда он изменится настолько, что ты перестанешь его узнавать.

– Необязательно, если меняться вместе с ним.

– На том Бали, каким я его знал год назад, Вальтера не забрали бы так просто.

– Может быть, ты знал это место не настолько хорошо, как тебе казалось.

На другой стороне долины, под самым склоном обширного холма, Маргарет заметила огни – цепочку жемчужных сфер, мерцавших, как белые светлячки. Огни слегка покачивались вверх-вниз, словно лампы, закрепленные на шестах, но холм был очень крутым, и Маргарет никогда не замечала там никаких троп. У нее защемило в груди, и она почувствовала легкое головокружение и слабость, будто вот-вот упадет в обморок. Иногда на Бали с ней такое случалось – она выныривала из беспокойного сна с ощущением, что горло и легкие сдавило и ей трудно дышать. Как бы сильно она ни откашливалась, пытаясь избавиться от этого комка, он не проходил, и ей приходилось лежать без сна, прислушиваясь к приглушенным спорам родителей в соседней комнате и ожидая рассвета, который приносил долгожданное облегчение. В эти ночи по долинам блуждают злые духи, говорили деревенские жители; в воздухе витает темная магия, и именно она и есть причина недомогания Маргарет. «Глупости, – говорила мать, – это всего лишь приступ астмы». Но Маргарет никогда не испытывала ничего подобного в других местах, где они жили. Может, и правда виноваты были балийские демоны, отнявшие у нее крепкое здоровье детства. И в такие ночи, если вылезти из постели и подойти к окну, она часто видела крошечные шары мерцающего света, медленно плывущие по долине.

– Знаешь стихотворение Гюго о божьей коровке? – спросил Карл, помолчав немного. – Странно,