Не совсем так - Полина Олеговна Крайнова
– Эй, ты же куришь? – Лера окликает меня, когда я уже убираю телефон.
Вспомнила или просто предположила? Подхожу, доставая из кармана пачку, протягиваю ей.
– М-м-м, ментоловые, это я понимаю! А зажигалка есть?
Она прислоняется спиной к сверкающей на солнце машине. Интересно, ей попу не обожжет, с такой длиной юбки?
На светлом кожаном сиденье аккуратная розовая сумочка и больше ничего – ни шелухи от семечек, ни горы фантиков, ни смятых пластиковых бутылок, ни чеков, ни даже сменной одежды или плюшевых игрушек. Я проверяю гипотезу, кивая на машину:
– Новая?
– Вчера из салона! – возбуждённо отвечает Лера. – Видела, какая обивка? А диски какие красивенькие?
– В лотерею выиграла? – Настроение у меня не очень, но хочется поддержать диалог, хочется, чтоб она меня вспомнила, немножко даже хочется, чтоб всё узнала.
Деловито, как малыш, хвастающийся игрушкой, с преувеличенной гордостью Лера отвечает:
– Подарок! – И чуть менее гордо, но всё ещё очень уверенно: – Компенсация Муравьишки за очередную измену.
Компенсация! Муравьишки! За измену! Очередную! Сложно сказать, какая из частей этого предложения поражает меня больше. Ей не нужно меня помнить, не нужно даже понимать, что это – я: она и так всё знает, и так всем довольна, для неё это просто очередная измена.
– И как, удалось компенсировать?
– А то! Смотри, тут вон и люк есть!
Я смотрю на люк и иду в школу – наконец-то писать заявление.
Невнимательный посетитель и не заметил бы следы моего присутствия в квартире даже тогда, когда я очень старалась их оставить. Но почему-то сейчас, когда все мои оставшиеся вещи уже упакованы, квартира выглядит грустной, опустевшей. Или просто, в отличие от Яна, чует второе дно у этого отпуска и тоже прощается со мной навсегда? Ян, кажется, ничего не чувствует – ничего не заподозрил то есть. Не знаю, больше из жалости или из страха, но я действительно старалась, чтобы он не заметил всего того, что происходит со мной в последние недели.
Дома его нет, но есть сообщение: «Приеду сразу в аэропорт. Полей ещё раз по графику и захвати чемодан». Его то есть чемодан. Много ли у меня вещей, как, впрочем, и всегда, Ян не интересуется. Действительно, что такого: у меня – второй чемодан, у него – второй паспорт.
Есть ли вероятность, что там, где он сейчас, он не забудет распечатать билеты? Лучше мне это сделать: неизвестно ещё, сколько его ждать в аэропорту.
Ищу нужный файл на компьютере и натыкаюсь глазами на пэдээфку с анализами от врача. Открываю и снова, как и неделю назад, вижу в ней, в графе «пациент», совершенно незнакомое имя, которое он даже не удосужился исправить.
Даже сейчас, даже после всего, что я знаю, даже при том, что и эту самую улику я уже видела, я всё равно чувствую себя предателем. Чувствую предателем – себя. Даже не оттого, что заглядывала куда не следует, а оттого, что начала сомневаться и тем самым рушить то странное, чудесное, особенное, что между нами было.
Жужжит, просыпаясь, принтер: он, как и Ян, просыпается долго, сложно, не с первого раза. Мне уже нечего делать здесь, и, чтобы не ждать, уныло разглядывая обои, я иду в последний раз покурить на балконе. Пожалуй, балкон – это моё самое любимое место в квартире (хотя технически оно и за её пределами).
Я зарисовываю на память кирпичные кубики стены, граффити на заборе напротив. («Зачем?» – спрашивает оно меня. Не знаю зачем, просто чтобы побольше с собой унести.)
Под окном чернозём, нежно возделываемый соседкой с первого этажа. Какие-то будущие цветы, подобие альпийской горки из десятка валунов, облезший садовый гном, табличка «Соседи!..» с каким-то, наверняка не совсем грамотно сформулированным, призывом. Вдоль подъезда выстроились в ряд четыре деревца: одно голое – сплошные ветки, не ожившие в этом году, второе – белое, усыпанное цветочками, и ещё два, уже покрывшиеся листьями, только почему-то то, что повыше, – всё желтое. Будто времена года выстроились в ряд. Осень, зима, весна… Лета в этом доме я уже не увижу.
Поворачиваюсь спиной к улице и смотрю сквозь стекло на родной уже кухонный пейзаж. Следы моей жизни здесь не заметны ни для кого, кроме него. Нет моих баночек и побрякушек, нет фотографий, блокнотиков, тряпочек. Но зато я повесила другие занавески, развернула стол, переделала всю систему хранения в холодильнике на почти Витину, разобрала все залежи в шкафах – я всё здесь изменила, даже если этого не видно со стороны.
Запоминаю кухню, мысленно дорисовав Яна, сидящего за столом, и чувствую волну щемящей нежности – ничего уже не меняющую, но, может быть, навсегда со мною остающуюся.
На холодильнике, в стопке яичных коробок и пёстрых пакетиков, замечаю кусок белой бумажки и не могу поверить… Неужели оно? Сохранил? Почему? Не настолько же он любит цветы, чтобы беречь бумажный? Ещё один вопрос, который я уже не хочу ему задавать.
Белое, я угадала, оказывается бумажным цветочком, сделанным для меня Ромой. Сую в карман и думаю: надо у него спросить, не завял ли ещё.
Закрываю на балконе забор, вопрошающий у меня «Зачем?», и возвращаюсь в комнату, к компьютеру.
В глаза бросается папка с названием «Чеки». Это строгая финансовая отчётность или имеется в виду тот, кто жил здесь до Илюши, не оставивший почти никаких улик, кроме пару раз случайно оброненного имени?
Говорят, в момент, когда человек умирает, его тело становится легче на восемь граммов. Душа улетает. Становится ли на душе тяжелей на пять граммов в ту секунду, когда человек решается на измену? На два грамма легче, когда наконец произносишь: «Я люблю тебя»?
Какая точность должна быть у весов, объясняющих, почему именно эта капелька становится последней? Почему ссора из-за незакрытой зубной пасты разражается в четверг, а не во вторник?
Почему я вместила в себя ложь о брате, с которым он даже – до сих пор покрываюсь мурашками, думая об этом, – разговаривал при мне по телефону? Вместила десятки больших и маленьких лжей, сделавших его из родного человека незнакомцем, но вот именно эта ложь, запечатлённая на открытой мной только что
