Не совсем так - Полина Олеговна Крайнова
Я закрываю глаза и стараюсь вдохнуть поглубже, впитать это всё, насытиться, как последним днём на даче в конце лета. Мне было здесь очень хорошо. Наверное, вот так я бы хотела, чтобы было в моей, то есть моей собственной, семье – когда я вырасту.
Игорь сейчас дорасскажет, предложит Яну сыграть что-нибудь, Таня, вспомнив, что ещё почти ребёнок, поведёт нас показывать свои новые рисунки. Ещё несколько таких же уютных привычных дел, и я уеду отсюда в последний раз. Послезавтра самолёт, восемь дней солёного моря, сладкого мороженого, раздельных кроватей. А потом – всё. Я уже точно знаю, что не вернусь, – ни сюда, ни к Яну домой.
Не знаю, в какой момент я решила. Я сама не заметила. Просто вдруг обнаружила, что решение уже есть, что всё уже произошло – само, где-то внутри, показавшись лишь лёгкой рябью на поверхности. Где-то вместе с этим созрело грустное, но чёткое решение после приезда продать машину, закрыть кредит и отдать деньги папе. Почему-то папиных денег больше не хочется.
Я потихоньку забирала вещи от Яна. Смешно, конечно, если учесть их количество. Но, во-первых, в этом есть что-то важное, ритуальное: я готовлюсь, понемножку, с каждым уходом из нашего – полнейшая чушь! – его дома, забирая частичку себя. Мне нужно это время, нужно отплакать наедине с собой все кусочки этого горя по отдельности, потому что всё его разом, если бы пришлось уйти сразу же, одним днём, – я бы просто не выдержала. Во мне всё ещё целое водохранилище любви и преданности, которые никуда не делись. Выжать бы себя, как выстиранное бельё, чтобы стекла вся нежность и любовь, промотать бы всё это время до момента, как всё закончится. Вот бы кто-то просто всё это вырезал из истории, из моей памяти, чтобы я ничего не чувствовала.
Но я чувствую. Чего я только не чувствую! И обиду, и горечь, и страх, и любовь, любовь, любовь, которая так и не нашла себе подходящего места между мной и им. Любовь не исчезает так быстро. Она вообще никуда не девается, просто рано или поздно тебе достаётся новый слой лазаньи.
Когда мы прилетим из отпуска, я просто вернусь в другой дом. Оставлю одну жизнь и проснусь уже в другой. Кроме того, что у меня нет на это сил, было бы ужасно глупо уходить со скандалом и прямо перед долгожданной, уже оплаченной поездкой. Наверное, что-то удалось бы вернуть, но много ли? И как на такое решиться? Или лететь кому-то одному? Нечестно. Лететь вдвоём? Сразу после разрыва – то ещё развлечение получится. Не лететь никому? Опять-таки – все деньги сгорят.
Значит, сразу после.
Значит, всё это – я ещё раз вдыхаю поглубже – в последний раз.
У машины Надежда обнимает нас на прощание, как всегда, и я задерживаю её в своих руках чуть дольше, чем нужно, в последний раз вбирая её тепло. Может быть, спустя время я смогу приехать сюда одна, сама по себе? Может быть, мы встретимся с Надеждой за кофе где-нибудь в городе?
Я догадываюсь, что нет. Скорее всего, я больше её не увижу.
Когда я трогаюсь, она подбегает, будто забыла что-то, стучит Яну в окно:
– Дорогой, позвони Ане с Мишей.
– До свидания, – отвечает он ровным голосом, уже поднимая стекло.
Я выезжаю задом из двора, поправляю зеркало, отвечаю на СМС, долго ищу очки. Когда ворота за нами уже закрываются, я спохватываюсь:
– Чёрт, я часы оставила!
– Зачем ты вообще их надевала?
Вопрос, к счастью, риторический.
Очень удачно: Надежда ещё во дворе, одна, что-то хозяйственно перекладывает.
– Катюш, забыла что-то?
– Да, часы, сейчас заберу. Я хотела вас спросить… – Волнуюсь, хотя это уже и не важно. – Михаил – это же его папа?
– Да. – Надежда грустно кивает, поджимает губы. – Совсем не говорит о родителях? Аня вся изводится.
– Совсем не говорит, – отвечаю я в том же сочувственном тоне.
Даже врать не пришлось. Как именно я догадалась про родителей, даже объяснить не могу: ничего конкретного, просто общее ощущение от интонаций, от пауз между словами, звучащих в её разговорах с Яном. Или, может, я просто сомневаюсь уже во всём, а попала случайно?
Можно было бы спросить, что именно между ними случилось. И даже спросить, что вообще всё это, на хрен, было? Рассказать всё, что знаю я… Но не нужно, этого делать не нужно.
– Он лекарства-то принимает? – Мы одни во дворе, но Надежда переходит на шёпот и говорит немножко стыдливо. – Уж и не знаешь, как его спросить, так чтоб не разозлить. Сейчас, конечно, не то, что раньше, но…
Ян, как будто слышит, гудит в машине за забором. Надежда хлопает себя по губам и машет мне, мол, иди, иди, не думай об этом. Я радуюсь, что не нужно отвечать. Я, кажется, уже не хочу знать подробности. Я больше не хочу ничего спрашивать.
– Спасибо большое. За всё.
Я ещё раз обнимаю Надежду, в самый последний раз.
«Дочь, поможешь?»
Я знаю, что это значит, и не хочу отвечать. Не хочу помогать, не хочу вообще пока с ним общаться.
Папа не особо-то и ждёт ответа, почти сразу присылает вдогонку: «Улица Октябрьская дом 17 четверг с 19 до 23. Спасибо!» – и дурацкий подмигивающий смайлик в конце.
Он имеет в виду прошедший, а не грядущий четверг, а адрес – не место встречи, а информация для меня, чтобы я обеспечила ему алиби, когда его Марина снова в слезах позвонит. Мы проделывали это уже раз десять.
Но больше не будем. Я больше в этом участвовать не хочу. Почему вообще раньше мне это казалось нормальным?
Сегодня у меня другое дело по собственному желанию. А ему пора по-честному поговорить со своими женщинами, сколько бы их ни было и как бы он ни расставлял приоритеты между ними – нами.
Я включаю авиарежим и убираю телефон на дно сумки, вылезаю из машины.
Будто девочка-чирлидерша из американской комедии, одной рукой придерживая не по годам короткую, даже для неё, плиссированную юбочку, второй рукой Лера наглаживает – полирует? щупает? соскребает птичье дерьмо? – красный панцирь машины. Машина блестит, почти переливается на солнце и просто кричит о своей новизне. Притормаживаю, чтобы тихонько сфотографировать на телефон – для Леси. Я действительно всё рассказала, вообще всё – и вот
