Удивительные истории о соседях - Майк Гелприн
А знала бы ты, Лина, как она в тот год на юбилее своем песни пела! Она к тому времени уже и ходила потихоньку, и на стол сама накрывала, только речь не совсем четкая была, когда разговаривала, а вот как запела, так и не слышно совсем, что инсульт был, четко так, чисто. А душевно-то как! Вот вспомню невзначай, и слезы сами собой наворачиваются. А потом второй инсульт – и не стало моей бабки.
Но индус все равно молодец, зря про них небылицы рассказывают. Он лечение верное подсказал, не мог же он знать, что второй инсульт случится.
С тех пор вот своих пернатых друзей и кормлю. Потом уже случайно узнал, что и Чехов Антон Павлович завещал людям: «Кормите птиц!» А он врачом известным был, видать, тоже про то, что от этого здоровье улучшается, знал.
Вот я на лавочке теперь и караулю, как вижу, что хороший человек с магазина идет, у того и попрошу: «Отломай хлеба кусок, для птичек». А люди у нас добрые. Они деньги давать побаиваются, думают, что на водку, а если кусок хлеба попросишь – никто не откажет. А тот секрет, что индус поведал, я хорошо запомнил – здоровье улучшается не у того, кто крошки на землю кинет, а у того, кто от буханки кусок хлеба своими руками отломит!
Отломай и ты, Линочка, вишь, как сизый голубок на тебя поглядывает, аж голову развернул. Он уже давно перед тобой выхаживает, то крылышки покажет, то хвостик распушит. А тебе здоровье, знаю, очень нужно, как-никак, трое ребятишек.
Анна Маркина
Вышивальщик
Он просыпался в девять, когда похолодевшее к осени солнце укладывалось на пустую сторону кровати. Ставил чайник на кухне, напоминавшей однопалубный корабль в игре в морской бой. Раньше бывало, они с Дятловым щелкали карандашными выстрелами в ожидании вызовов. Чайник с опаленным дном, крупинками накипи, дрейфовавшими внутри, и расплавленной крышкой доживал свой век. Норкин никак не мог заставить себя выгнать калеку из квартиры из-за ощущения какого-то с ним родства по дожитию. Хотя жизни после пятидесяти четырех оставалось не так уж и мало, Норкин уже со скукой глядел на ее остаток, как на куцый старособачий хвост, который, как ему представлялось, уныло волочился по холодной земле и совсем уже редко подскакивал от восторга.
С тех пор как Норкина уволили из ЖЭКа и оставили заведовать домовыми трубами Дятлова, Василию жизнь окончательно разонравилась. Он и раньше не отличался щенячьим жизнелюбием: говорил мало и в основном так, что дамские уши сворачивались в трубочку, ходил ссутулившись, но быстро ко всему привязывался – прилеплялся, как на «жидкие гвозди». И тогда из-за стены его молчания выглядывала коренастая нежность к миру.
С нежностью он наматывал лен на резьбовое соединение полотенцесушителя. С заботой снимал облупившийся радиатор, чтобы хозяева могли выкрасить стену в модный вишневый цвет. С теплым удовлетворением шерудил толстой проволокой в сливе и разбирал над тазиком сифон, изрыгавший вонючие черные комки из пищи и жира, пока соседка в красном халатике, из выреза которого полная грудь высматривала новые возможности, хлопала в ладоши и совала ему несколько сотен на «добавку к чаю». И с тихой страстью, которую уж не было возможности применить к живому существу, он шел в магазин за этой самой добавкой и вместе с Дятловым раздавливал ее в однопалубной однушке, где он уже много лет был себе и шкипером, и рулевым, и юнгой и оттого потерял всякое представление о своей личности.
По воскресеньям звонила дочь. Разговоры выходили суховатые, так как Василий в основном сурово молчал и слушал; только иногда спрашивал с надеждой, не сломалось ли что в ее доме, не заметна ли какая течь, чтобы обрести предлог для встречи. Но дочь обижалась и говорила, что все у них в порядке и непонятно, почему он думает о них исключительно как о рукожопах. Иногда Норкин мыслями зарывался совсем уж в обидные дали и полунамеками выяснял, не дал ли течь ее брак, нормально ли функционируют дети – делал это только из любви, из вечного ожидания возвращения дочери в родную гавань, но она еще больше обижалась и сухо прерывала разговор, сославшись на семейные дела.
Недели между звонками тянулись, как двести раз пережеванная жвачка, давно потерявшая вкус. Скрашивали бледное время только вызовы соседей, привыкших к норкинской сантехнической поддержке. Но все больше обращались с ерундой: засоры да подключение бытовой техники.
В этот раз дочь позвонила утром – чайник приветствовал ее веселым свистом. Погода на дворе стояла веселая, деревья выстроились за окном напомаженные, с высокими кудрявыми прическами, как у соседки Лидии Григорьевны, у которой вид был такой, будто она дошла до нас из екатерининских времен, засахарившись в пудре и пыли. Воздух был простодушный, мягкий и поддерживал румяную осень под локоток. Дочь сообщила о своем хорошем настроении и, поскольку отец еще не успел толком проснуться и наговорить неприятного, предалась воспоминаниям о детстве, в котором было хоть и небогато, но очень даже, как она сейчас поняла, ничего. Были у нее и куклы, хоть и не такие, о которых она мечтала, и целый караван вырезанных из дерева отцом верблюдов, и вышиванье:
– Ты помнишь? Там же целые картины… цветы и домики…
– Куст был. С розами, – кивнул Норкин, который года два назад вышивки раскопал и в деревянных рамках повесил на стены.
– И животные какие-то были… – вспоминала дочь.
– Дельфины, – Норкин проскакал взглядом по стенам, – и жирафы.
– Ага. И еще какую-то большую картину я начала, но так и не закончила, мы
