Цельсиус - Андрей Гуртовенко
Беременна? От одного этого слова внутри начала звенеть тонкая радостная струнка. Я даже замерла, жадно вслушиваясь в себя. Ожидая, что под сердцем вот-вот толкнется крохотная строптивая ножка. Но вместо этого в глазах потемнело, и я потеряла сознание.
Десять минут спустя я вышла из ванной комнаты. Немного ныло плечо, которым я ударилась при падении. Но в остальном все было не так уж и плохо. Голова цела – и на том спасибо. Под душ, правда, я вставать не рискнула. Головокружение так и не ушло до конца. И еще меня чуть заметно знобило. Поэтому я только умылась. Почистила зубы. И поняла, что должна срочно что-нибудь съесть. Вот как насчет мяса? По-моему, прекрасный вариант.
В спальне я обнаружила, что Никита тоже проснулся. Он, не двигаясь, лежал под одеялом, только голова торчала наружу. И смотрел на меня своими большими, с зеленоватым отливом глазами. Казалось, за ночь они еще больше увеличились. На контрасте с его бледным осунувшимся лицом. Я подошла к нему и поцеловала.
– Доброе утро, любимый. Ты как?
Никита покрутил головой, словно искал кого-то еще в нашей спальне. Затем снова встретился со мной взглядом. И произнес:
– Сом бедре.
Я вздрогнула.
– Что, прости?
– Чиль пассете, ристе икке лене. Баре свахети хеле крёппен.
Комната качнулась перед моими глазами. Я почувствовала необходимость сесть. Ноги подогнулись, и я опустилась на кровать. Никита продолжал мне что-то говорить. Столь же нечленораздельное и совершенно непонятное. А я в ответ могла лишь молчать. Оглушенно. И растерянно. Похоже, обморок в ванной не прошел для меня бесследно. Видимо, я все-таки ударилась при падении головой. Снова навалились тошнота и головокружение. Вместе со слабостью. И с ее реалистичными, осязаемыми видениями. Больших, сочащихся кровью кусков сырого мяса.
И тут у меня внутри что-то щелкнуло. Переключилось. Или же наоборот – встало на свои места. Наваждение исчезло. И я вдруг начала понимать Никиту. Словно мгновенно выучила какой-то новый, до этой минуты неизвестный мне язык.
Никита сказал, что ему лучше. Намного. Что его практически уже не знобит. Только слабость во всем теле. А так – все ничего.
Вот и славно. С клиникой, получается, можно пока повременить. Нужно только температуру ему измерить. И обязательно что-нибудь съесть.
– Ну что, температуру померяем? Так, на всякий случай?
Никита кивнул. Я осмотрелась по сторонам в поисках градусника. Видимо, остался на кухне. Там же, кстати, ждет меня холодильник. А в нем, я это точно помнила, пара кусков мраморной говядины. Я поднялась и вышла из спальни.
Градусник отыскался на диване в гостиной. Я измерила Никите температуру: 33,6 градуса Цельсия. Странно. Не иначе как прибор неисправен. Показывает тройку вместо шестерки. Нужно будет новый купить.
– Знаешь, я бы съела чего-нибудь. Ты как?
– Икке. Я виль совер, – ответил Никита.
– Ну хорошо, поспи. Если что – я на кухне.
Я уже направилась к дверям. Но остановилась и снова посмотрела на термометр у себя в руке. Подумала. И засунула его себе под мышку.
То же самое: 33,6 градуса. Ну теперь уж наверняка – неисправен.
Он
В конце августа город полностью засыпало снегом.
Как ни странно, я увидел это сначала во сне, всю эту белую природную аномалию, эти бескрайние заснеженные ландшафты, дворы, крыши, дороги, и только потом, проснувшись – отчего-то в одиночестве на диване в гостиной, – убедился во всем наяву. Все в комнате словно было залито молоком – неподвижным, висящим в воздухе молоком небесных медленных коров. Или это просто сон позабыл снять с меня, с моего внутреннего зрения запотевшие снежные линзы. Я поднялся с дивана, пошатываясь спросонья, дошел до окна и остолбенел – месяц август стал историей, фантастическим рассказом графоманствующей зимы, галлюцинацией живущих в вечной мерзлоте грызунов. Все вокруг было в сугробах: будка охраны, гостевая стоянка, скамейки и фонари, исчезнувшие под снегом вентиляционные отводы подземного паркинга, до хрупкости перепуганные налипшей на них белой массой стеклянные козырьки подъездов. Увиденное за окном словно бы оторвало меня от пола, и я какое-то время тихонько покачивался на крюках оторопи и удивления. А когда способность соображать вернулась обратно, первое, чего мне захотелось, – рассказать обо всем увиденном Жанне.
Я с трудом отвел взгляд от окна, постоял в нерешительности пару секунд и направился в спальню. Жанна спала безмятежно и тихо – слишком тихо для живого человека, но только не для нее. Я всмотрелся в ее неподвижное и холодное, словно выточенное из мрамора лицо, в заснеженные ресницы, в покрытые изморозью скулы и лоб и неожиданно понял: Жанна обо всем уже знает.
Она
Наутро в городе выпал снег.
Несмотря ни на что. Несмотря на прогнозы погоды. Несмотря на конец августа в календаре. Северная страна, что же поделать?
Я узнала об этом утром, сразу как проснулась. И не увидела даже – почувствовала. Словно стены дома стали моей кожей. А окна – глазами. И пусть они сейчас были еще закрыты. Занавешены. Но холодный молочный свет уже проникал через веки на сетчатку. А оттуда – прямиком в сознание. В городе выпал снег. И в этом не было ни малейших сомнений.
Никита рядом со мной дышал тихо-тихо, почти неслышно. Мне даже пришлось приглушить свои мысли, чтобы различить его дыхание. Спи, любимый, спи. Выздоравливай.
Я вылезла из-под одеяла. Пробуждение давалось мне сегодня тяжелее, чем обычно. Сон уходил из моего тела, но как-то непривычно медленно. Будто чем-то зацепился у меня внутри. Застрял. Во всем – в руках, в ногах, в груди – была какая-то странная заторможенность. Тугость. Вязкая, густая кровь в венах. Медленное, задумчивое сердце.
Я подошла к окну. На это у меня ушло неожиданно много времени. Но в конце концов я все-таки добралась до подоконника. Раздвинула шторы. И увидела снег. Безупречный, в прошлом такой милый моему сердцу зимний ландшафт. Но не сейчас. Сейчас он вызвал у меня протест. Глухое сопротивление. Мне вдруг ужасно захотелось что-нибудь ему противопоставить. Этому снегу. Этому тотальному отсутствию цвета. Что-нибудь настоящее. Что-нибудь живое и теплое.
Я побрела в гостиную. Туда, где я обустроила себе что-то вроде студии. Подошла к своему рабочему столу. Потянулась было к банке с кисточками. Но мои пальцы не слушались. Они совершенно не гнулись, будто окоченели.
Ну хорошо. Я
