Цельсиус - Андрей Гуртовенко

– Нет. Не променял бы. Моя жизнь – это моя жизнь. Но все равно – каждый раз, когда я хожу на твои спектакли…

– Ты ходишь на мои спектакли?

– Естественно, хожу. И не делай удивленное лицо, потому что оно тебе еще понадобится – отец тоже был на «Журавлеве в небе». Целых два раза.

Гриша с удовольствием посмотрел на произведенный его словами эффект и продолжил:

– Так вот, когда я бываю на твоих спектаклях, я каждый раз испытываю сложные чувства. С одной стороны, гордость за тебя, за моего младшего брата. А с другой – горечь за свою такую обыкновенную, ничем не примечательную жизнь. И если горечь со временем отступает, рассасывается, то гордость за тебя никуда не девается.

На последних словах изо рта Гриши вместе с дыханием вырвался пар, я убрал мгновенно окоченевшие локти с ледяной заиндевевшей поверхности стола, резко развернулся к барной стойке. Вся изнанка бара, в котором мы сидели, была полностью изо льда – стены, потолок с полом, столы и стулья. Бармен больше не бросал в напитки звякающие о стекло кубики, он просто выставлял стаканы на ледяную барную стойку, над которой клубился морозный арктический воздух. Наш стол тоже был изо льда, стаканы, тарелки, приборы, салфетница – все это оказалось намертво вмерзшим в вырубленную из ледяного массива столешницу…

– Але, Никитос! – Гриша коснулся моей руки, и я, вздрогнув, посмотрел на него – пар из его рта больше не шел, и наш стол опять стал обыденно деревянным.

Я поднялся, еще раз с опаской огляделся по сторонам, даже как бы ненароком прикоснулся к шероховатой поверхности столешницы и сказал, что мне пора.

– Маме привет передавай, когда ее увидишь. – Я поколебался пару мгновений и добавил: – И отцу тоже.

– Тебя подвезти? – Брат тоже поднялся и теперь стоял напротив меня, опираясь рукой на все тот же ставший опять деревянным стол.

– Издеваешься? Ты сам еле-еле на ногах стоишь.

– Никитос, вообще-то у меня водитель. И уже давно.

Я почувствовал, как силы обреченно вытекают из меня, прямо под ноги, на потертый паркетный пол, оставляя мое тело один на один с неторопливо подходящими ко мне ознобом и дрожью. И тогда я сделал над собой последнее усилие, соорудив из того немногого, что у меня еще оставалось, беспечную широкую улыбку:

– Не, Гриш, спасибо, я как-нибудь сам. И вообще, это будет как-то… Некаршерно.

Она

У меня появились друзья среди однокурсников. Я познакомилась с ними в первые дни занятий в Академии художеств. Но только совсем недавно поняла, что мы группа. Замкнутый круг личностей. Симпатия похожа на притяжение. И одновременно на защитное поле. Для всех остальных. Для посторонних.

Мне было комфортно в моей группе. Мне нравилось, что с моими новыми друзьями можно было просто быть. Сидеть где-нибудь в кафе. Или в баре. И просто болтать. Обсуждать то, что по-настоящему интересно. Всем нам. Обмениваться информацией. Книгами. Знаниями. И секретами. Маленькими секретами о крупных фактурных мазках. О выпуклом отражении солнца в чайной ложечке, лежащей на столе. О градациях желтого и серо-черного на самой границе тени. О дрожании темно-синего и голубого на линии горизонта. О принципиальной неточности фотографий. О тонкой настройке внутренних весов. Об остаточных аберрациях света за опущенными веками. О длительности первого впечатления. О необходимости наблюдать. Смотреть, вглядываться, проникать всеми силами в цвет. Чувствовать его. Обонять. Осязать. Взвешивать. Слышать. Переживать.

В тот день после занятий я неожиданно для себя очутилась в пабе. Даже не помню, кто из нас это предложил. Я позвонила Никите, хотела предупредить его, что задержусь. Но он не взял трубку.

Беспокоиться я начала только через пару часов. Никита мне так и не перезвонил. Я набрала его еще раз: длинные гудки. Я попрощалась с ребятами и поехала домой.

В квартире стояла тишина. Но не мертвая, нет. Вполне обычное, чуть усталое умиротворение. Я бросила куртку с сумкой в прихожей. И, стаскивая на ходу обувь, сразу же отправилась в спальню. Я почему-то была уверена, что Никита именно там – слишком уж сонным был воздух в квартире.

Он лежал на кровати. Скрючившийся. И почему-то одетый. Плотная джинсовая ткань цвета индиго выглядывала из-под небрежно натянутого одеяла. Я подошла к изголовью кровати, наклонилась к его лицу. К его бледным, слегка заострившимся скулам. Провела ладонью по спутавшейся на лбу челке. Прикоснулась к его щеке, показавшейся мне непривычно холодной. Я прислушалась к его дыханию – учащенному, неровному, неглубокому. Как будто Никита прямо сейчас в своем неведомом сне гнался за кем-то. Или, наоборот, убегал от погони.

Я разделась и залезла к нему под одеяло.

А в четыре утра случился кошмар. Никита резко, со стоном проснулся. Я тоже открыла глаза. Посмотрела на него. И рывком села на кровати.

Я так и не смогла понять, что это такое. Неужели все-таки вирус? На Никиту было страшно смотреть. Его трясло так, что я поначалу приняла его дрожь за нервный припадок. И даже не решилась рассказать ему про температуру. Про то, что градусник показал 33,8 градуса Цельсия. Да Никита все равно бы не понял, о чем я говорю. Временами он вообще проваливался в какое-то подобие забытья. Не совсем представлял, где он и с кем.

И еще он очень ослаб. Как-то вот так сразу.

Конечно же, я растерялась. Ужасно. Да и кто бы не растерялся? А затем начала метаться, хватаясь за несколько вещей сразу. В странной надежде компенсировать таким образом свой изначальный ступор.

Первым делом я его переодела. Стянула с него джинсы и футболку. Отыскала в сумке, с которой хожу на фитнес, согревающий крем. Натерла ему руки и ноги. Принесла из гардеробной шерстяной спортивный костюм и теплые носки. Он даже не сопротивлялся. Мое хрупкое-хрупкое счастье. Все будет хорошо, вот увидишь.

Я снова уложила Никиту в постель. Укутала его в два одеяла. Ушла на кухню. Приготовила чай с облепихой, малиной и лимоном. Потом долго отпаивала его с ложечки. Будто беспомощного новорожденного олененка. Которого повсюду подстерегает злая, выколачивающая душу дрожь. После чая помогла ему добрести до туалета. И почти сразу после этого – с небольшими промежутками – еще два раза.

Нужно было вызывать неотложку. Хотя мне очень не хотелось этого делать. Не хотелось встречаться с хамоватыми, все повидавшими медицинскими работниками. На ненавистном для них ночном дежурстве. К тому же с такими симптомами Никиту вполне ведь могли и госпитализировать. В те же Боткинские бараки. Черт,