Кот Блед - Марина Львовна Степнова
Насчет кино он, кстати, не соврал. Выяснили мы это уже на злачной Джордж-стрит, в заведении, которое, помнится, называлось “Фэт кэт” или что-то в этом роде. Вечно рыскавший по задам кинопомоек артхаусник, Сойфер каким-то чудом отжал проект на федеральном канале и теперь абсолютно не знал, как освоиться с жирными бюджетными деньгами.
Что делать, Свет? – ныл он. Неужели, блядь, все ихние налоги платить? Да это ж лучше сразу удавиться.
Я посоветовала ИП и пару нехитрых рабочих схем, Сойфер благодарно всхлипывал, норовил приложиться к ручке и всякий раз ронял из мохнатой ноздри окровавленную турунду, которую я же и свернула ему из бумажной салфетки еще в самом первом баре. Турунда закоржавела от кровавых соплей и щекотала мое распухшее запястье.
Ты ж меня не бросишь, Свет?
Не сцы, мы своих не бросаем.
Вернувшись в Москву, я действительно открыла Сойферу ИП и начала вести его бухгалтерию – за двести евро в квартал. Через пару месяцев киношников на моем попечении толклось уже десять. Еще через полгода – тридцать семь, включая режиссеров, операторов, актеров и даже одного кастинг-директора. Все они были на редкость бесцеремонные, могли позвонить после полуночи, чтобы проверить счет или провести платежечку, капризничали, жаловались друг на друга и на жизнь и ворочали охренительными суммами, с которыми – как и Сойфер – не понимали, что делать. Я стала им разом и бухгалтером, и инвестиционным банкиром, и нянькой. Взамен они приносили мне не меньше двух тысяч евро в месяц. Я купила мощный ноутбук, выкинула значок почетного донора, уволилась из бухгалтерии – и полностью перешла на удаленку в ту пору, когда о ней не слышал практически никто.
Наконец-то можно было ничего не высчитывать, не выгадывать и не ждать. А только путешествовать. Когда угодно и куда угодно.
Я освежила свои тематические подборочки, напланировала на годы вперед заманчивых маршрутов – топ-5 самых красивых природных заповедников, десять лучших площадей мира, семь самых экзотических маршрутов для индивидуального путешествия. Да что там, я смоталась на месяц в Австралию, прежде финансово недостижимую даже теоретически!
Это была идеальная жизнь, говорю вам. Совершенно идеальная.
В припадке признательности я предложила Сойферу вести его бухгалтерию бесплатно. Вместо благодарностей (вообще-то я их ждала) он скинул эсэмэской – ок – и действительно перестал платить, а потом и счет его застыл, окуклился, сообщения в ватсап[4] висели непрочитанными, снимает, наверно, или запил – все киношники или снимали, или бухали, или пропадали надолго неизвестно почему. Я привыкла. Через год, наверно, я случайно узнала, что Сойфер умер. От какого-то сраного пятнышка на руке. Скорострельная меланома.
Что именно он делал на острове Ньюфаундленд и Лабрадор, я не знаю. Так никогда и не спросила.
– Что вы вспоминаете чаще всего?
Вообще-то сорок лет отмечать не принято – считается, что плохая примета. Но я плевать хотела на приметы и запланировала себе на сорокалетие романтический Париж – впервые откровенно туристический, с видом и отелем, в котором я еле сообразила, как включить свет, и не знала, как вести себя за завтраком, – и это при том, что в Париже я была в четвертый, кажется, раз (Париж экстремальный, Париж этнический, архитектурный, топ-10 самых красивых мест Парижа) и могла похвастаться сотней звездочек-государств на фюзеляже – из существующих на планете ста девяноста семи.
Удивляясь внезапно прорезавшейся буржуазности, я прошлась по бульварам, подарила себе серебряный браслет с бубенцом (сам прыгнул мне в руки на блошином рынке и прижался совсем по-щенячьи) и к вечеру уселась в крошечном – на три столика – ресторанчике, название его я выпытала у смешного кудлатого француза, с которым познакомилась на петушиных боях на Филиппинах. Мы тогда поставили на одного и того же красавца-петуха, голенастого, сабленогого, в огненном пышном воротнике, он его очень смешно и воинственно топырил. Петух победил, мы выиграли по пятьдесят баксов и на радостях пропили их тут же, возле загаженной перьями и пометом арены.
Я любила эти скоротечные дорожные дружбы. Других у меня не было.
Француз не подкачал – ресторан действительно был отменным, с коротеньким, но выдающимся меню, которое не менялось лет этак сто, потому что незачем. Я заняла единственный столик на террасе. Официант великодушно смахнул со щербатой каменной столешницы ржавый, закрутившийся по краям каштановый лист. Устрицы подали на дешевой икеевской тарелке, зато сразу две дюжины, и пахли они сентябрем, Сеной и самую малость – близкой помойкой, которую кто-то поджег и тут же, испугавшись, затушил, оставив в темном воздухе десяток праздничных искр и яркий горячий запах горелого дерева и чего-то вкусного, съестного. Вино я принесла свое – нефтяной густоты и вязкости нобиле, купленное в махонькой, на триста душ, тосканской деревне, в которой я отметила свое тридцатилетие и прожила все вырванные у несвободы две недели, хотя обычно предпочитала не оставаться на одном месте дольше трех ночей. Старик, породивший это вино, толстый, хитрый, одноглазый, содрал с меня несусветные по любым временам деньги и велел открыть бутылку в тот день, который я захочу запомнить навсегда. Ну или я так поняла – по-английски он говорил даже хуже моего. Пробковый сбор в десять евро только прибавил нобиле тяжести и смысла. Цену я помню совершенно точно. Самое дорогое вино за сорок моих лет. Самое лучшее – тоже за сорок.
Похолодало по-осеннему – сразу, сжало ноги, плечи, и вместе с сырной тарелкой мне принесли плед, старый, замызганный, пахнущий домом и кошкой, и свечку в круглом прозрачном шаре – будто в елочной игрушке. И, словно приглашенный этой свечкой, по Сене проплыл прогулочный кораблик, тоже круглый, сияющий, дрожащий, отраженный разом и в небе, и в черной невидимой воде. Люди на кораблике, непроницаемые веселые силуэты, двигались, как в театре теней,
