Только дальний свет фар - Илья Мамаев-Найлз
Он не выглядел злым или рассерженным. Казался спокойным. Отстраненным. Как будто ему в общем и целом было пофиг. Ключ вошел в зажигание с первого раза. Ян завел фургон, включил фары и выехал с остановки.
— Мы можем об этом поговорить, — сказала Кира, когда они встроились в поток машин.
— Хорошо.
— Давай поговорим?
Они молчали. Кира кивала в такт музыке в ее голове. Несуществующей песне, которую она снова и снова слышала.
— Мысли? — спросила Кира.
— Пока нет. Больше каша.
— У меня тоже.
Оба оглядывались по сторонам, засматривались на предметы, будто в музее.
— Чего ты хочешь? — спросила Кира.
— Я? — Ян улыбнулся. — Какое это имеет значение?
— Да в смысле?
— Это твое решение. Мои желания тут ни при чем.
— То есть тебе будет ок, если я его оставлю?
— Судя по тому, что я сказал, да.
— Правда?
— А ты чего хочешь?
— Я хочу узнать, чего хочешь ты, — ответила Кира.
— Аналогично.
— Меня пугает и то, и другое. Оба варианта.
— Мы говорим про желания, а не про страхи.
— Вот не надо вот этого всего сейчас.
— Чего этого?
— Вот всего этого «мы говорим про желания, а не про страхи».
Билборды сменяли друг друга. Новые названия банков. Ресторанов фастфуда. Реклама. Кира ждала каждый следующий билборд как знак свыше. Самым близким к тому, что она искала, был плакат «Водитель, притормози. Тебя ждут дома», но нет, она искала что-то совершенно другое.
— Итак, — сказала Кира, — что ты думаешь?
— Я думаю, я не имею к этому никакого отношения. Я даже не тот, кто его… я не потенциальный отец. Твое тело — твое дело.
— Да иди в жопу, блин, профеминист.
— А что?
— А то, блин.
— Просто пытаюсь уважать твой выбор.
— Иди ты. Это не про уважение. Ты просто не хочешь ничего решать.
— На связи другая колокольня. Отсюда это выглядит так, будто это ты пытаешься переложить ответственность за свое решение на другого человека.
— Е-мое. Я пытаюсь узнать мнение человека, с которым решила связать свою жизнь, по поводу того, что может изменить ее кардинально.
— Е-мое?
— Знаешь что?
— Пошел я?
— Да.
Дорога закручивалась в узелок развязки. Фургон влетел в поворот, салон потянуло наружу, и казалось, что только вес Киры удерживает его от падения набок.
— Мое мнение, — сказал Ян, — таково, что я приму любое твое решение.
— Блять. Окей. Окей, мне нужна помощь решить.
— Хочешь сделать таблицу плюсов и минусов?
— Возможно. Да.
Ян достал телефон из держателя и открыл заметки.
— Ну давай. Плюсы того, что ты его оставишь.
Кира постучала нолями по окошку. Стекло почти обжигало.
— Давай начнем с минусов, — предложила она.
С ними проблем не возникло.
— Минусы мы закрыли, — сказал Ян спустя минут тридцать пространных объяснений Киры. — Плюсы?
— Я не знаю.
— Это может быть что угодно. Что будет в этом хорошего?
— Ничего.
— Прям ничего?
— Ладно, одно. Не нужно ничего решать.
— Супер. Ну вот, сама все видишь.
На повороте скрутило живот. Кира была уверена, что ее сейчас стошнит, и пошла в салон за пакетом, но ничего не вырвалось, и она положила его обратно.
— Ян, а ты чего хочешь? Только честно.
— Я бы хотел, чтобы этого изначально не было.
— Ага. Ну это не вариант.
— Я знаю.
— Ну и?
— Ладно. Я не хочу этого ребенка.
— Почему?
— Почему? Серьезно? А почему мне его хотеть?
— Не знаю.
— Нет, я его не хочу. Это не мой ребенок и никогда не будет моим.
Кира смотрела на него, и что-то пропадало в ее глазах. Она вздрогнула. Со всем было что-то не так. Как будто в самом сердце вещей была пустота. Кира видела тикток про то, что ни до чего на самом деле нельзя дотронуться. То, что мы принимаем за касание, это только давление, и между телами всегда остается этот невидимый зазор, как между одинаково заряженными магнитами. Никто никогда не может действительно дотронуться до другого человека — тела будут отталкиваться друг от друга, никогда не соприкасаясь. И внутри всего та же пустота. Ладно. Пусть так. Ладно, ладно, ладно.
Они доехали до Краснодара. Ян Трояновский высадил Киру и, открыв дверцу с водительской стороны, смотрел, как она проходит мимо курящих на корточках пациентов в стационарных халатах и пропадает в городской больнице.
Вокруг пухли клумбы с пестрыми цветами. Шмели летали от одного к другому, будто ни в одном из них не находили того, что искали. Будто все эти бегонии и петунии были искусственными. Ян смотрел на них и не мог не думать, что где-то есть земля, на которой все иначе. Ян почти смог ее увидеть, ощутить в носу, на коже, в легких — на несколько секунд. Потом все пропало, а он остался.
Ян представлял, как Кира поднимается по лестнице, как заходит в палату, и врач что-то делает, и внутри Киры больше нет того, что там только что было. Процесс представлялся ему похожим на выдавливание черной точки.
— Наверное, это работает не так, — сказал он и закурил новую сигарету. — Наверное, все это вообще что-то другое.
Ян однажды услышал от кого-то, что за семь лет организм человека полностью обновляет все клетки, и получается, что каждые семь лет рождается совершенно новый человек. Ни одной старой клетки. Форма та же, но все совершенно другое. Люди смотрят на него и видят старого знакомого, а его там нет. Это совершенно неизвестный им человек.
Каждые семь лет. Может, срок другой, но периодичность — вот что заставляло Яна думать об этом снова и снова. В периодичности была правда. Ты рождаешься человеком не один раз. Ты проходишь через это снова и снова. Ты рождаешься и умираешь, и появляется кто-то другой, который тоже рождается и умирает, и после него появляется следующий, и все повторяется снова. И ничего из этого не увидеть в роддомах и моргах. Нет. Такие вещи случаются в реальном мире.
Пот прокалывался под одеждой, и это больше походило на укусы слепня. Это было больно. Ян постучал себе по голове. Она не звучала как жестяные стенки кастрюли, но что-то в ней все равно кипело. Она была тяжелой и горячей, как и все тело, и Ян обнаружил ту его часть, на которой заканчивалась его жизнь. Пальцы ног. Он все, что было, есть и будет.
Врач была женщиной за сорок. Короткие пряди каштановых волос уходили за уши, в мочках которых поблескивали едва заметные серьги. В том, как врач говорила, двигалась, смотрела, проступало что-то, что
