За развилкой — дорога - Вакиф Нуруллович Нуруллин
— Это, брат, не простая ручка. Ею можно целый день писать, не обмакивая перо в чернильницу. Заправил утром — и строчи себе до вечера! А мало писанины — одной заправки на неделю хватит. Такие имеются только у самых больших руководителей… Авторучкой называется. Редкая вещь!
— А ты где взял ее, дядя Роберт?
— Где, где… Фронтовой трофей! Этой ручкой немецкий генерал писал…
— И у тебя что ж, одна такая ручка? Может, дома еще есть?
— Нет, брат, редкая вещь, говорю… Где достанешь? А ты что? Разве тебе тоже авторучка нужна?
— Я думал, если дома у тебя другая имеется… эту, думал, не продашь ли мне?
— Хо-хо… продать! А деньги где возьмешь?
— А сколько она стоит?
— Тысячу рублей она стоит!
У меня под ложечкой закололо: тысячу рублей… вот это ручка! И ответил я подавленно:
— Раз так, будь у тебя дома десять авторучек, ни одна не достанется мне. Где уж! Тысячи рублей не то что у меня — во всем нашем доме никогда, наверно, не было!
И я вернул ему ручку, а сам стал смотреть в окно…
Дядя Роберт хохотал, держась руками за живот, — так его развеселили мои слова, весь мой удрученный вид. Но, заметив, что я нахмурился, он оборвал смех, по-приятельски потрепал меня по плечу:
— Мы ведь решили быть друзьями, Сафиулла?
Я кивнул.
— Хочешь, бесплатно отдам тебе авторучку?
Я обомлел: неужели?.. Но тут же постарался взять себя в руки. Не насмехается ли? Подвох с его стороны? А если такой добрый, — чего тянуть, отдавай немедленно! И сказал я, стараясь подзадорить, чтоб скорее выполнил он свое обещание:
— Отдашь ты ее, как же! Умрешь, а не отдашь!
И верно рассчитал, оказывается.
— Я?! Не отдам? — Дядя Роберт привстал со стула, здоровой ногой о половицу притопнул. — Бери! С этой минуты она твоя!
Едва сдерживаясь, чтобы молниеносно не выхватить авторучку из его пальцев, я, еще не веря до конца своему счастью, произнес:
— Смотри, дядя Роберт! Взяв, обратно уже не отдам!
— А я, брат, в своем уме, знаю, что делаю… Для друга мне ничего не жалко… держи!
— Спасибо, большое спасибо! — и, получив авторучку, я быстренько спрятал ее в карман; сердце мое трепетало от восторга; весь мир казался в эти минуты радужным и прекрасным; и одно желание было: как можно быстрее выскочить из дома, вдоволь налюбоваться дорогим подарком где-нибудь в укромном уголке, чтоб никто не мешал, а потом помчаться на речку, к приятелям — пусть посмотрят, пусть завидуют!
Снова пробормотав слова благодарности, я пулей вылетел за дверь, пронесся по двору, толкнул калитку и… ударил меня в спину окрик:
— Ты куда?!
Остановившись как вкопанный, я обернулся. Наш гость испуганно смотрел на меня из распахнутого окна. «Боится, наверно, остаться в доме один иль почему-то неприятно ему это…» — подумал я и поспешил успокоить:
— Я мигом, дядя Роберт… покажу авторучку ребятам и — назад!
Однако вроде бы не тем был озабочен дядя Роберт, что его оставляли одного… Позвал он, морщась:
— Подойди-ка.
Я нехотя приблизился к окну. Как в уменьшающем зеркале, отраженно увидел свою крошечную фигурку в выпуклых глазах дяди Роберта — вернее, по фигурке в каждом из глаз.
— Знаешь, Сафиулла, почему отдал тебе ручку? А ведь она не просто дорогая… она мне как память…
— Почему же? — спросил я, а во рту сразу пересохло. Опомнился, сейчас отнимет!
— Я тебя полюбил, Сафиулла. Вот почему отдал. А ты меня любишь?
— Ты очень хороший человек, дядя Роберт, — с жаром воскликнул я. — Просто замечательный!
— Молодец, что понимаешь… Я знал, что мы навсегда будем друзьями. И говорю тебе как другу… как мужчина мужчине… Ты сегодня не ночуй у своей тети Хамиды. Ладно?
— Нет, нельзя, — замотал я головой, ощущая зябкий, неприятный холодок во всем теле.
— Можно, Сафиулла!
— Нет, я же объяснял, что Зайнетдин-абый с меня слово взял.
— «Слово», «слово»! — с досадой, наливаясь краснотой, передразнил ревизор. — Что такое слово? С чем его едят? Я тебе тысячерублевую автоматическую ручку не пожалел. А ты, как другу, ничего не хочешь…
Все мне было ясно: Горбоносый за эту немецкую ручку решил купить меня, как говорится, с потрохами! Бери, мол, но только оставь ночевать вдвоем с Хамидой-апа… не мешай, не путайся под ногами!
Ну нет, выкуси-ка, голубчик… Я не из таких.
— На, забирай!
Я сунул ему авторучку в ладонь.
— Что?! Раздумал? Да ты погоди! — он смешался. — Ты чего, Сафиулла? Не нужна разве она тебе?
— Нужна. — Голос мой звенел от обиды. — Пишу деревянной, перо сточилось, а нового нет… С авторучкой твоей получал бы одни пятерки. А взять все равно не могу! Потому что давал обещание Зайнетдину-абый… — И, гордо выпрямившись, как, видел, делают герои в кинофильмах, закончил: — Я советский ученик. А советский ученик никогда не должен нарушать своего слова! Не нужна мне твоя фашистская авторучка!
После этого Горбоносый с такой ненавистью посмотрел на меня, что, понял я, дай ему волю, не будь он в чужом селе — не просто прибил бы, семь шкур спустил!
— Ах ты, упрямый татарчонок! — прохрипел он и с треском захлопнул оконные створки.
— Я татарчонок, а ты ишак! — крикнул я ему и стремглав вылетел со двора; побежал на речку, под знакомый обрыв, откуда доносились веселые голоса мальчишек… И пробыл в этот день на речке я до сумерек, пока пастухи стадо в село не пригнали.
Когда же пришел домой — Хамида-апа как раз самовар вскипятила, ужинать собирала. И ревизор был в настроении: смеясь, растягивая рот до ушей, жестикулируя руками, что-то рассказывал Хамиде-апа… Про нашу стычку словно бы забыл — наоборот, подмигнул мне заговорщически. Плюй в глаза — ему божья роса!
Хамида-апа, выставив на стол банку мясных и банку рыбных консервов, подала еще большую сковороду яичницы. Ревизор, потирая ладони, с улыбочкой произнес:
— Под такой закус — да сто грамм бы!
В голосе его была нетерпеливая надежда, глаза маслено светились.
Хамида-апа, смутившись, стояла какое-то время в задумчивости, потом быстро спустилась в подпол, вылезла оттуда с четвертинкой водки.
Горбоносый вовсе оживился. Весело сказал, что при теперешней военной жизни «чистую» бутылочную водку не только в селе трудно сыскать — в самой Казани не найдешь, а тут, смотри-ка, будто в сказке: только пожелал — пожалуйста, «эликсир жизни» уже стоит перед тобой! Не мешкая, пропустил он рюмашку и, поглощая яичницу, стал нахваливать Хамиду-апа. Вначале по-татарски, но вскоре
