Свет любви и веры - Коллектив авторов
– Простите, господин…
Мужчина проходит, не останавливаясь. Я как чудо какое-то. В меня не верят. Меня не замечают. Господин, я вернулся после одиннадцатилетней отлучки, а возле дома забор заменила стена. Слепой сад просит помощи у тех, кто различает цвета. Сад теперь ничего не ждет от взгляда прохожего. Он уже забыл, как его прежде хвалили за его напоенный водой блеск. Разноцветье теперь в плену за стенами и ждет звонка. Я кричу:
– Няня!.. Я вернулся.
Дождь больше не шумит по черепице. Ребенок остановился, и женщина его отшлепала. Проспект Наций оккупирован новыми окнами, а померанцевые деревья – не у дел. Я звоню. Слышно, как по ступенькам тащатся старые тапки без задников, это значит, идет старая женщина. Дверь открывается.
– Здравствуй, няня!
– …
– Здравствуй, няня! Это я, вернулся.
– Ошибся, брат.
– Но… Это мой дом, няня!
Пожилая женщина смотрит на меня, чуть отступает, и глаза мои ловят ее улыбку. Ворота закрываются. Это стук закрывшейся створки. Но удаляющихся шагов я не слышу, значит, она ждет за воротами.
– Няня! Скажи отцу, что я вернулся. Может, он меня захочет видеть.
Старуха приоткрывает ворота, и снова улыбка. Хелия! Эта улыбочка – даже не дверца в лазурь просто знакомых друг с другом людей. И я прошу вернуть мне мою улыбку, отданную этому воздуху, ночам и дождям. Я хочу получить обратно всю мою радость, что вливал в твои глаза, что расточал по обе стороны садового цветного забора, возле той большой сосны, под тем увитым зеленью навесом, возле обложенного камнем колодца, возле пчелиных ульев, среди мокрой густой зелени, в которой звучали ножницы садовника, и на том коротком пути, что приводил нас в школу.
– Госпожа! Няня умерла? Вы теперь за нее? Скажите моему отцу, пусть сойдет вниз!
Я слышу громкой голос, потом ответ старушки: «Господин! Приехал ваш сын. Спуститесь вниз». И она тихо и боязливо смеется.
Мужчина спустился с крыльца и подошел к воротам.
– Господин! Разве я не ваш сын?
Дверь захлопнулась. Они совещаются за закрытыми воротами. Дом стал меньше и весь уместился в моем поле зрения. «Нет здесь таких!» Насчет забора соседнего сада вначале ясности нет. Но и тут стена уносит мечту о заборе на кладбище без деревьев. Свет в соседнем доме не тусклее, чем он был одиннадцать лет назад. А вот здесь золото булавки прикалывало бабочек на грудь сада.
– Простите, ханум! Это не дом отца Хелии?
– Это баня, хаммам. Не видите разве?
И женщина уходит. Значит, возвращение мое к тебе не состоялось. И даже имя твое оказалось забытым!
На проспекте Наций мне никто не нравится.
Итак, ко мне возвращается покой цвета пепла; покой, которого не найдешь в просторах далеких степей, где нынче всё больше прибавляется пепельного цвета выжженной солнцем пшеницы; этот покой говорит о завершении – но не о завершении всех завершений. Быть может, тут конец сезона, но не конец всей цепочки лет. Странный покой, который нельзя назвать ни достижением чего-то, ни мучительным окончанием траурной церемонии. Вообще никакого называния в нем нет. Нет в нем ни примитивной ценности обезболивающего лекарства, ни окончательной покорности перед лицом неизлечимой боли. В этом покое отстаиваются и становятся осадком грохот улиц, их свет и их повороты. Но я должен еще создать некую связь между волками и трусливейшими из людей. Еще остался путь, который нужно пройти. Путь возвращения. Уход – это воспевание веры, а возвращение – панегирик судьбе. Улица еще не дала ответа прохожим. На улице еще ждет чего-то мужчина с несколькими большими пакетами. Какая-то женщина смотрит на меня. Какая-то женщина смотрит на меня. Мы боимся того прохожего, который на нас не смотрит.
Вот ребенок, который крутится вокруг фонарного столба. Вот мне напоминает о чем-то оттенок цвета, смазывается и исчезает. Вот мужчина несет большую банку с чем-то маринованным – кажется, чесноком – и проходит мимо. Девочка поднимает лицо к небу, чтобы дождь отвесно лился на ее щеки. Мальчик падает на землю. А мужчина поднимает свой голос, но не мальчика.
– Господин, свет красный, подождите немного!
– Посмотрите, господин! Видите эту женщину?
Идет женщина возрастом, наверное, около тридцати. Эта женщина кого-то напоминает, и этот кто-то – ты, Хелия! Между тобой и этой прохожей есть кто-то еще. Я знаю, что ты ни на что не променяешь недостижимую мечту о любви. Ты всё так же ждешь в тоске, но спокойно. Нет, Хелия! Возвращение не убивает любовь. Кто-то явится и сохранит в живых саму возможность явления. Эта женщина превратилась в черное пятно, растекшееся по всей длине улицы. Одной рукой она держит за руку девочку, которой, наверное, лет семь. Семь лет, Хелия! Разве цифры – это не дети наших фантазий? Разве время не шагает дальше цифр? Наверное, лет семь, Хелия! Ты вернулась к собственному детству. Ты побежишь за железной бабочкой и, чтобы увидеть меня на проспекте Наций, перелезешь через забор. За тебя делает уроки дочь садовника. Ты дашь ей свежих фруктов, а она не делится этими фруктами со своим братом. Брат ее втайне вопьется зубами в красные бумажные яблоки – то есть в картинки. Твоя рука в руке женщины, которая уже не напоминает никого. Ты перелезаешь через забор, отделяющий померанцевый сад от нашего дома, и кричишь: ты не идешь?
Я бегу. Глажу маленькую собаку, привязанную на цепи возле конуры. Она виляет хвостом. Мы смотрим друг на друга с двух сторон этого забора, и наш смех сливается.
Женщина уходит, а за ней идет мужчина, чьи шаги я слышу на униженной гордости осени.
– Хелия, ты вернулась? Я говорил, что бежать один раз ничего не значит. Вода в чайнике закипела. Сделай мне немного кофе! Я смотрю поверх плеча – там стоит мужчина с пятью ветхими картами – и рука этого мужчины тянет за собой мальчика. Мальчик оборачивается, чтобы посмотреть на старика. Ему жалко старика. Этот мальчик – я, Хелия. Может, ему десять лет, и он оживляет во мне то лето. Танцуют сельские мужчины. Женщины в красной одежде, в сборчатых юбках отбивают такт ногами.
– Хелия, мы вот так будем жить.
Мальчик поворачивается и смотрит на старика. Моя рука – в руке мужчины, который купил рваные шторы парадного зала, чтобы украсить ими свою спальню.
Хелия! Картежники не любят меченых карт, тех, о чьих отметках знают все. Оторванный уголок делает игру бесцветной. Этот наш возврат к детству происходит в зажиме сильных рук, уничтожающих величие возвращения. Может, и мы тоже были марионетками в руках
