Княгиня - Олег Валентинович Ананьев
То ли вор в законе, то ли фраер-хулиган эпохи нэпа, Михей любил покрасоваться на публике. Отчего и пел, как подранок: о судьбе — так, что слёзы наворачивались, о любви — так, что потом смотришь на женщину с обожанием. Эх, ему бы в театр! Может, когда-нибудь и придёт то времечко. А пока для него сцена — вокзал…
Ухо уловило гитарный перебор — полилась мелодия… А вот и он, сияя улыбкой и дыркой в передних зубах, вышел из-за угла, насвистывая:
Сижу я под вокзалом,
парнишка молодой, —
подайте, Христа ради,
червончик золотой…
Лапицкий не дал ему заквасить сольный концерт, проходя мимо, шепнул: «Жду в сквере».
Не раз доводилось Фёдору толковать с Михеем, когда подсказки были нужны в поисках криминальных элементов. А как по-другому? Какие пути-методы у следователя? В числе первых сотрудников гомельского уголовного розыска, он не был даже достаточно грамотным — и в анкетах писал о своём образовании: «Низшее».
Потому и вынужден учиться у старых сыщиков, несмотря на предписание: «На службе в уголовно-розыскных отделениях ни в коем случае не должны находиться лица, хотя бы незаменимые специалисты, участвовавшие в сыске до Октябрьской революции».
Лапицкий находил таких «незаменимых» и, угощая чем-нибудь из своего пайка, за чайком и беседой тайком брал «уроки сыска». И один из них был такой: «Хороший свидетель или точная наводка — больше половины успеха».
Ещё после амнистии марта 1917-го всю Россию наводнили рецидивисты. Милиции доводилось вести борьбу сразу на многих фронтах: с распутством и фальшивомонетчиками, пьянством и самогоноварением, лесохищениями и конокрадством, спекуляцией и детской преступностью… А тут ещё из Украины и голодающего Поволжья в Гомельскую губернию хлынул преступный элемент.
Множество шаек беззастенчиво совершали дерзкие налёты на местное население, грабя и убивая старых и малых. В основном это были сынки кулаков и торговцев, дезертиры. Бандитских стай развелось, как волков в лесу. По сводкам, только в Московской губернии вышедшие после амнистии рецидивисты сколотили более тридцати банд. Чуть ли не в каждой — до сотни стволов.
В январе 1919-го бандиты остановили автомобиль, под угрозой оружия изъяли у ехавшего в нём револьвер, документы. Скрылись. Рассматривая отобранное, поняли, что их жертва — председатель Совета народных комиссаров! Повернули назад, чтобы убить Ленина, но было поздно…
Хватало банд и в Гомеле. В районе Конной площади наводила панику «Чёрная маска». Нешуточные вооружённые ограбления вершила и банда, которую все знали по кличке её главаря — Снежко Малый. Для него не было ничего святого. По росту «малый», этот атаман всем в округе старался показать, что в «делах» он зверюга огромный — куражился со своей братвой, грабя, нещадно насилуя и убивая, как недавно в Чёнковском монастыре. Ценности, что не успела изъять советская власть в помощь голодающим, проворно заграбастала эта стая хищников.
А тут ещё устраивали свои «концерты» гастролёры — грабители, прозвавшие себя «Московские купцы». Налёты они делали крайне успешно и театрально. Первым влетал главарь и представлялся: «Всем здрасьте! Московские купцы пожаловали! Не ждали? Ну, извиняйте!»
Им не уступала и шайка стародубских разбойников из Украины. Те частенько, чтобы замести следы, поджигали дома, где совершали злодеяния.
Глава 73
В милиции не могли курить в одиночку. Когда удавалось собраться двоим-троим, можно было наслушаться столько историй! Судачили, по сути, об одном:
— То одна война, то Гражданская! Спасу нету от нищеты!
— Поломать-то поломали, а вот строить не умеем.
— Пока учимся. Государство молодое, неопытное. Навести порядок — дело непростое. Хороший хозяин нужен… Всем птицам — птица орёл.
— При двуглавом царском орле плохо жилось? Теперича Ленина хаете?
— Видать, Ленин после пуль эсерки Каплан так и не оправился.
— Ты чё?! Здоровёхонек уже давно. Читал: с речами выступает.
— Есть чё покушать, так есть кому послушать.
— Лениных на всю страну не наберёшься, чтоб с буржуями сладить…
«Эх, никому не мило, когда дело хило», — продолжал невесёлую думу думать Фёдор Лапицкий.
Если выкраивали минутку собраться на «курительную акцию», милиционеры галдели и обсуждали: прочитанное, услышанное, а то и просто, что «одна бабка сказала».
— Слыхал про Махно в юбке?
— Так то ж где? В Украине!
— А ты в курсах, что Украина недалече? Не сегодня завтра нагрянет эта Маруся и к нам. Читал, ещё при царе её за убийства приговорили к смертной казни. Но ей тогда не стукнул двадцать один годик — отправили в Сибирь, на каторгу. Эта ушлая бабёнка бежала, откуда мужики не могли. Кумекай: махнула в Японию, потом — в Америку, Испанию! В самом Парижу побывала! Теперича этот Махно в юбке сколотил банду из таких же шальных баб, лютует и кричит: «Советы без большевиков!»
Да, Маруся Никифорова прославилась в качестве соратницы Нестора Махно, став прототипом героини Мурки из знаменитой блатной песни…
Уголовному розыску и милиции было дано исключительное право виновных в бандитизме расстреливать на месте. Да только ты сначала на след напади, а потом попробуй накрыть этот притон, который они меж собой неслучайно «малиной» называют: за «малиновый рай» они жизней своих не жалеют.
Тут одной храбрости маловато. Которые думают с налёту расправиться с бандюками, те первыми и гибнут — кто от пули, кто на «перо» натыкается. Петра Седакова на днях просто обухом по темечку — хлоп, и поминай как звали…
«Двое нас: я да смекалка про запас» — старый дедовский завет Лапицкий усвоил как азбуку. И не раз его премудростью пользовался, будто лампочку включал, в самую тёмную минуту.
Обо всём этом он размышлял, сидя на скамейке в привокзальном сквере; знал, что Михей не побежит вслед за ним, но придёт, обойдя квартал, дворами, совсем с другой стороны. Потому как не резон ему светиться: век ментовского «стукача» короток, как январский денёк. Но Михей придёт обязательно, потому как в неоплаченном долгу за оказанное доверие. Это когда ещё Фёдор работал в гормилиции, то отстаивал его: воришку надо отпустить, «щипачом» он больше не будет.
— Ты вот скажи мне чистяком: не тянет к старому ремеслу? Неужто деньжат за концерты на вокзале хватает? — спросил Лапицкий, искоса глянув на присевшего на скамейку Михея.
— Вы за этим причопали побазарить?
— Не дерзи. Смотрю на тебя: ох, высокого ты полёта птаха, алая на тебе рубаха. И ни один пахан в банду к себе не звал?
— Зазывал. И не один. Так ведь два соловья не поют на одной ветке.
— Так ты, значит, соловей? А про такую птицу,
