Белая карета - Леонид Васильевич Никитинский
На самом деле везде было чисто, очень даже чисто везде, это бросалось в глаза, а сама она была одета в голубой и настоящий ситцевый халат, тут я не спутаю, потому что мама летом ничего не носила, кроме ситца. Я сказал:
– Если это не категорически, то я лучше в этом. Я тут привык.
– Вы разве здешний? – спросила она, почти бестелесно повязывая у меня на шее чистую простыню. – Что-то я вас здесь раньше не видела.
– Это сложный вопрос. Я провел здесь первую половину жизни или свою первую жизнь, если точнее выразиться. Первый раз отец привел меня в эту парикмахерскую, когда мне было двенадцать, до этого я стригся, как все, в микрорайоне за пятнадцать копеек, а сюда ходили только отдыхающие, кто побогаче. Сейчас, наверное, тоже так?
– Сейчас вообще никто не ходит, вы же видите, – сказала она и весело засмеялась, выпятив зубы вперед, как лошадь.
– Вы одна здесь работаете?
– Конечно же одна, и так еле-еле концы с концами свожу. Какие у вас красивые волосы!
– Все парикмахеры так говорят. Только тот старичок, который стриг меня здесь двадцать восемь лет назад, с таким вот угреватым носом, этого не говорил, потому что он, наверное, понимал, что такое в двенадцать лет быть рыжим. Он сам, видимо, был еврей, но я тогда не знал такого слова.
– А, знаю, – улыбнулась она, обходя меня кругом и щелкая ножницами в воздухе, как будто моя голова была куст, а она садовник. – Это Вальтер Исаакович, он меня тоже учил, он умер года четыре назад.
– Как жалко! Он умер, а мои волосы потемнели с тех пор, и я стал как все, и вот это хорошо.
– Мыть будем?
– Обязательно.
Она стала пускать и пробовать воду и доставать какие-то флаконы из ящичков, а я наклонился, выпростал руку из-под простыни и взял карточку с фотографией, которая висела подле зеркала: я уже и так видел, что там было написано: «Татьяна Кипнис», – но отсюда пока не мог определить по фотографии, она это или нет.
– Ну да, это я, – подтвердила ситцевая. – Это я в конкурсе участвовала в том году в областном центре, пусть висит, правда?
– Кипнис, – вспомнил я. – Тут у нас был заведующий отделом культуры в горкоме – Виктор Осипович Кипнис, он нам даже помогал с концертами.
– Правильно, это мой отец, – сказала она. – Он сейчас в Израиле.
– А вы что же?
– А мне здесь нравится, я не старая еще, – сказала Кипнис и взяла у меня из рук карточку. – Я там на фотографии получилась как лошадь. А вот у вас волосы правда чудо. Вы музыкант? Наклоните голову…
Она мягко толкнула меня головой в раковину, и теплая волна убаюкала меня, как будто я уже спал и видел какой-то сон. Удивительное ощущение, целомудренное, дальше уже все будет не так. Я даже вспомнил, как тот старенький, с угреватым носом, из которого еще торчали волосы – видимо, мастер не считал обязательным стричься сам и следить за собой, – мыл мне голову горячей водой с пеной и тер ее неожиданно крепкими, как будто деревянными, пальцами. Отец не говорил до последнего момента, куда меня ведет, готовил сюрприз, и я думал, может, в кино, но это было лучше, чем кино. Там все было в зеленом стекле зеркал необычайной глубины, или так мне тогда показалось, все было таинственно и строго, что-то среднее между рентгеновским кабинетом и за кулисами в театре, когда у нас тут гастролировал МХАТ и маму пригласил один актер, которого она лечила от радикулита, а он за ней, кажется, ухаживал. Все-таки в парикмахерской, пусть даже теперь здесь и пахнет не так, всегда живет какая-то тайна. Получится волшебство или нет, это еще вопрос, это только потом будет видно, но стрижка сама по себе всегда колдовство, а мытье головы, если сразу, – это как бы прелюдия к нему, ворожба и гадание.
– А ведь в той, первой жизни я, в самом деле, был немного музыкантом, – сказал я, как только она выключила воду и начала вытирать мне голову чистым полотенцем. – Как это вы так попали? Вы не колдунья случайно?
– Нет… – Я не видел сейчас в зеркале, но знал, что она смеется, выставив зубы. – Просто вы сказали про моего папу и про концерты. Я вот тоже в детстве хотела стать художницей. Не вышло… Хотя парикмахер – это тоже почти что художник, как вы думаете?
Мне несколько мешало пение из радиоприемника на подоконнике, это была какая-то чудовищная попса: «любила – забыла», – да еще она, когда мыла мне голову цепкими пальцами, в такт непроизвольно чуть барабанила ими по моей голове, подпевая: «любила – забыла – ля-ля!..» И я успокаивал себя тем, что все-таки она была довольно вульгарна, как официантка или медсестра в санатории, все они тут одинаковы, и надеяться им не на что, то есть есть, но понятно на что.
– Рано родила, уехала в Москву, но мне там у вас не понравилось.
– Вот как. А это, значит, рисунок вашего сына? Или дочки?
– Сына. Он сейчас уже бросил рисовать.
На рисунке, пришпиленном слева от зеркала, ближе к окну, изображен был довольно похоже жираф с длинной-предлинной шеей. Этой шеей он даже проткнул облака, из которых на серую землю сеялся нарисованный дождь, а голове жирафа было весело и хорошо наверху, потому что там во всю светило солнце.
– Здорово! – сказал я. – Это он сам придумал или вы ему подсказали?
– Точно не я. Но мне нравится. Вам тоже?
Я бы предпочел все-таки, чтобы она не улыбалась так беззаботно, потому что я уже знал, что ровно в пять, это будет последнее дело, суд, куда она не явится, потому что ее, видимо, обманули и не предупредили, выдаст нам бумагу, которой Таня Кипнис будет переехана, ей скажут: выметайся-ка, любезная, тут теперь будет сувенирная лавка, а ты как хочешь, ля-ля. Но это была не моя игра, и я ничем не мог облегчить ее участь.
Она была так всерьез увлечена своим художеством, что это я первым заметил, как в парикмахерскую вошел и отразился в зеркале пацан лет двенадцати, очень на нее похожий, сразу видно, что сын – зубы вперед, только стиснутые, без улыбки. Она тоже увидела его сначала в зеркале и дернулась, но мягко продолжала свою работу и так же мягко спросила:
– Антошка? А ты почему не в школе?
– Сбежал.
– А что такое?
Ножницы щелкали и звенели, мои волосы падали на простыню так же бесшумно, как листья за окном,
