Белая карета - Леонид Васильевич Никитинский
– Еще одна была у меня с самого начала, а третья у Кипнис, – сказал он как-то неохотно, взглянув на стул с бумагами. – Истец все тот же, то есть я. Мы же с ней нормально, мы готовы предоставить ей под парикмахерскую первый этаж в новом здании выше, а там практически музейная часть, мы там откроем сувенирный магазин.
– А! – сообразил я наконец, потому что раньше это просто не приходило мне в голову. – Так это та самая парикмахерская, которая у площади, там, внизу? Неужели она все еще существует?
– Ну да, – сказал Рюха. – И ей там совсем не место, если ты понимаешь хоть что-нибудь в бизнесе.
– Меня туда водил отец стричься как-то раз классе в шестом. Там все начальники и знаменитости стриглись, когда они сюда еще ездили.
– Видишь как! – усмехнулся он, а тут ему как раз и принесли яичницу. – Не у всех же были такие папы! Мы-то в новом микрорайоне стриглись за пятнадцать копеек, а там, поди, рубля полтора стоило с укладкой.
– Мой отец и для тебя тоже немало сделал, – сказал я. – Или мне кажется? А я туда ходил еще потом студентом, просто чтобы это вспомнить.
– Ладно, – сказал он, принимаясь за яичницу. – Ты своей ностальгией еще вчера уже всех заебал. «Родной город, родной город!» Ах-ах! А мне теперь, знаешь, тот город родной, где у меня хороший бизнес, вот и все.
– Понял, – сказал я, допив свой кофе. – Я пойду погуляю до обеда, пока твой юрист проспится.
– Ты обиделся, что ли? – спросил он. – Ну про отца это я зря, извини. Ты лучше не ходи пешком, я тебе дам машину, доедешь, куда надо.
– Буду я еще по городу своего детства кататься на машине. Я пешком.
– На, возьми, – сказал Рюха, порывшись в портфеле юриста и достав из него черный пистолет. – Хорошо еще, что он не начал палить из него вчера.
– А мне он зачем? Я и стрелять не умею, и некуда мне его положить.
– Возьмешь плащ в номере, спустишься и положишь в карман, тем более что уже не так жарко на улице. Тут по городу шатаются пацаны, ну какие были и мы с тобой, только теперь они грабят на гоп-стоп отдыханцев. Их можно просто припугнуть. От профессионалов ты вряд ли отстреляешься, но до настоящих профессионалов этот город еще не дорос. Хотя то, что мы вчера отбили, тянет на десять лимонов, а когда подтвердится олимпиада в Сочи, будет вчетверо больше. И мне бы не хотелось терять такого юриста, как ты. Пистолет газовый, просто целишься в лицо, кто подойдет, жмешь на курок, сняв с предохранителя, патрон в стволе, и делаешь ноги. Короче, наверх за плащом – пистолет в карман, и гуляй. Это, собственно, приказ.
Ничто не изменилось, кроме того, что больше тут вообще никого не было на улицах в городе. А что здесь делать, если в Турции лучше и дешевле? И мне тоже по большому счету тут уже было нечего делать, но мне хотелось понять, как они теперь тут живут.
Никогда не оглядывайся назад, а то превратишься в соляной столб – так мыслит Андрюха Брюхов, и это правильно от века, но он все равно соляной столб, не больше и не меньше. А как не оглянуться, ангел мой, ведь это все моя жизнь. И тогда, и теперь – это моя жизнь, но эти разные отрезки никак не облегчают ориентацию в каждом из них по отдельности, в каждом свои собственные законы, и через границы их применить нельзя.
Я шел, и нога моя узнавала каждую ступеньку по улице вниз, и каждый камушек, и каждую трещину в асфальте, но город я все равно видел как бы сквозь стекло, я его знал, но я не мог впустить его в себя. Пустой, как бы сонный в замедлившемся кровотоке, он производил сейчас впечатление картины, нарисованной по памяти и с ошибками. Вон вдали пошел какой-то человечек – куда, зачем? Может быть, он снимает комнату как раз у нас в доме? Мама сдавала в сезон, а меня переселяли на террасу, тут все так делали, город этим и жил. В нем всегда было полно праздных людей, и это все время сулило какую-то другую жизнь, заманчивую, но малопонятную. Девчонки, в итоге, шли в медсестры и в официантки, ходили к праздным людям в номера чаще не за деньги, а так, за надежду уехать куда-нибудь, потом они выходили замуж за мальчишек, которые возвращались из армии и шли работать в милицию или в шофера. Выскочки вроде нас с Рюхой редко оставались в городе, хотя что бы тут не жить? Но те, кто не уезжал, считались неудачниками, снимались даже врачи: если это были мужчины, то куда-нибудь на Севера, а мама могла бы только выйти замуж в другое место, ведь женщина – не птица, чтобы вот так взять и улететь. Но она не вышла замуж, потому что у папы была другая жена, которую я даже и не видел, а увидел потом уже только следующую, когда переехал в Москву.
Я шел в парикмахерскую моего детства, потому что мне интересно было посмотреть, кого же мы переедем. Когда ты банкротишь целый завод, то ты понимаешь, что там тоже есть какие-то люди, но они абстрактны, их судьбы просто так сложились, в конце концов, это время такое, не ты же в этом виноват. А тут город детства и парикмахерская, в которую отец водил меня как-то раз в шестом классе, и мне почему-то позарез надо было посмотреть, кто там живет, и успокоить себя тем, что это – ну просто парикмахерша, Наташа или Люся, пусть и не медсестра и не официантка в санатории, но не все ли они взаимозаменяемы?
Она оказалась крупнее телом, чем я ее почему-то себе представлял, со странно веселой осанкой, грудью немного вперед, как бы рвущей невидимую ленточку финиша все время, и все время она сама себе улыбалась, и зубы у нее от этого тоже были выдвинуты несколько вперед и с вызовом. В целом вид был слегка глуповатый, но не отталкивающий.
Парикмахерских кресел тут было два, пустые были оба, и я сел в то, где сидел, получается, двадцать восемь лет назад, а в другое сел отец и просто смотрел, как меня стрижет старичок с угреватым носом, как он колдует над моей головой, и никто не решился сказать отцу, что там еще очередь.
– Вы бы лучше в то кресло сели, – сказала парикмахерша
