Копенгагенская интерпретация - Андрей Михайлович Столяров

Как сказала некая экзальтированная поэтесса: об одном любовнике надо писать лишь одну книгу стихов. Ну, а об одной приятельнице - одну повесть или один рассказ.

Маревин слушает горячечный монолог мужчины. Играет некто Сергей Балагин, он вспомнил, так было указано на афише. И именно так это было первоначально задумано: говорит только он, непрерывно, распираемый эмоциями и словами, оно же молчит - ее реплики, неслышимые для зрителя, невидимые для читателя, угадываются только через его интонации. Неплохая в свое время была находка. Композиция эта, неожиданная, необычная, тоже выплеснулась как бы сама собой. Правда, трудность театрального исполнения - передать несказанное через игру. Но как ни странно, актеры с этим неплохо справляются: то расходятся, словно все порвано в клочья, то, напротив, сближаются, чуть ли не сливаясь темными, скульптурными силуэтами. Кажется, что у них вот-вот начнутся объятия, однако нет: он смотрит в одну сторону, она - в противоположную, резкий, с неестественностью древнеегипетских фресок, плоский поворот головы. А то - ходят, ходят по кругу, кто за кем, непонятно, дистанция между ними не уменьшается и не растет, скованы невидимым притяжением: планеты вокруг солнца любви, которым со своих орбит не сойти. Что-то вроде балета, странного, разложенного на составляющие, но одновременно и связанного пластическим единством движений. Синкретизм, как назвал бы это Борис Арефьев, что-то из первобытных, невообразимо далеких времен, когда слово, танец и музыка еще не были разделены. Тонкие длинные звуки. Шаманские глоссолалии у ночного костра. Потому и захватывает: бьет, минуя сознание, в то, что беззащитно и мякотно, где-то внутри. Вместе с тем и без слов понятно, что он твердит: да-да-да... она: нет-нет-нет... Или, может быть, наоборот. Смотря что понимать под «да» и что - под категорическим «нет»... И все это - в звездном эфире музыки, все - в магических, медленно сменяющихся декорациях Петербурга. Одна из удивительных находок спектакля: не открыточные пейзажи, залакированные до глянцевой немоты, а истинный город, скрытый от глаз посторонних. Петербург, который не видит по-настоящему ни один турист - блеск темной воды в каналах, колеблющиеся, будто нафантазированные, отражения зданий, выгнутые мосты, переулки, ведущие в иную реальность, дворы-колодцы, обдернутые по периметру влажным зеленоватым мхом, где застоялся воздух еще девятнадцатого столетия, «умышленный город», в котором может произойти все что угодно. В сетях, среди бесчисленных фотографий, разумеется, такого хватает, но ведь их еще надо было найти, нырнуть туда, в самую глубину, разгрести тину, сумеречные водоросли, раскопать, отобрать перекликающиеся изображения, и главное - соединить их в завораживающую кинематографическую феерию.

Да, недооценил он Смолокура как режиссера.

Хотя, возможно, что это вовсе не Смолокур. Это Дарина воспламенила его своей неистовостью.

И чем дольше Маревин впитывает в себя внешне сумбурный, но по партитуре эмоций тщательно выстроенный, почти песенный монолог, чем сильней погружается в действо, мерцающее сквозь фантасмагорические петербургские декорации, тем с большей отчетливостью понимает, что это вовсе не та, кстати, вполне приличная повесть, которую он когда-то, казалось бы, на одном дыхании написал. Нет, не его этот текст, разве что созданный, как и в афише указано, «по мотивам произведения». Но мотивы здесь так - до неузнаваемости - трансформированы, так насыщены привнесенной извне интересной, однако абсолютно чужой интонацией, что совершенно затмевают исходник.

Что Дарина с его повестью сделала?

Каким образом превратила она графику слов в небольшую сценическую симфонию?

Вроде бы ничего особенного: слегка темперировала ее, подтянула хвосты, вычистила все лишнее, чуть сконцентрировала, переставила некоторые акценты, спрямила ее, изложила более внятно, так что смысл, изначальный смысл, осветил собой весь сюжет. Изменения микроскопические, на уровне обертонов, совсем чуть-чуть, даже на его пристрастный авторский взгляд, почти незаметные. Откуда же такое полыхание слов, как жаровня, разогревающих воздух в зале? Откуда морозный озноб, мурашками торопливо взбирающийся по позвоночнику? А вот оттуда, что это «чуть-чуть», по сути, есть разница между мастерством и искусством. Как гениальные переводные картинки когда-то в детстве: вырезаешь ножницами квадратик, в котором угадываются смутный, неразборчивый силуэт, смачиваешь теплой водой, лепишь на лист бумаги, осторожно, подушечками мягких пальцев, стираешь серую муть, и вдруг - невозможное сияние красок, распахивается окно в великолепный, яркий, радостный мир. Вот и Дарина сняла с его текста серую муть. Сбрызнула волшебной влагой, освободила то, что он пытался, но, будем откровенны, по-настоящему сказать не сумел. Совсем чуть-чуть, да, конечно, чуть-чуть, но ведь именно это «чуть-чуть» в искусстве решает все. Сразу становится видно: там ремесленное мастерство, здесь - настоящий талант.

Не он один это чувствует. В зале с магическим совершенством воцаряется та особенная тишина, когда у множества зрителей останавливается дыхание. Они в обмороке изумления: на их глазах, в их бренном присутствии происходит сотворение мира - сквозь время начинает просвечивать вечность, из ничего, из воздуха слов, из звуковых колебаний рождается нечто живое. Они, наверное, сами перерождаются - нисходит на них дух святой. Тем более что и сумрак сцены начинает в этот момент мягко светиться, словно помимо софитов в нем пробуждается некий дополнительный люминофор. Причем свет этот не солнечный, не небесно-дневной, и не лунный, окутывающий мир обманчивыми тенями, а идущий как бы изнутри мироздания, присутствующий повсюду, везде, третье состояние света, эманация, порожденная именно музыкой сфер.

Будто, соединившись, светятся вечность и темнота.

Если только вечность и темнота, соединившись друг с другом, могут светиться.

И выплеском этого света, его новорожденной душой всплывает над сценой ангел, похожий на бледную полупрозрачную стрекозу, - бесшумный, крохотный в пространстве затемненного зала, на мгновение замирает и взмахами мягких крыльев уносится куда-то под потолок.

Маревин ошеломлен.

Как они это сделали?

Отличная голограмма.

Но опять же: откуда такая современная техника в провинциальном театре?

Он не помнит, как оказывается на улице. Картинка сдергивается, и в следующую секунду он уже бредет по проспекту под желтушными пятнами натриевых фонарей. Спектакль еще далеко не закончился, но Маревин чувствует, что ему больше не выдержать: нечто внесущностное, нечто, превосходящее силой своею и жизнь и смерть, касается сердца и распирает его болезненными толчками.

Клокочут в нем и зависть, и восхищение, вскипают в нем и радость чуда, и горечь обиды, что сотворил это великолепное чудо не он.

Ему и хорошо, и плохо одновременно.

Он движется по эху своих шагов и вместе с тем точно парит в бескрайней