Копенгагенская интерпретация - Андрей Михайлович Столяров
- Андрей Петрович!.. Ой, как замечательно, что вы к нам пришли!.. Мы так рады, так рады!.. Я сейчас Эжена Рудольфовича позову!..
Вот еще не хватало! Маревин, решительно пресекает этот ажиотаж. Никого звать не требуется. У Эжена Рудольфовича и так забот полон рот. И также он наотрез отказывается садиться перед горизонтальным проходом, на почетное место, оставленное для него:
- Я лучше где-нибудь там, наверху.
Галочка ошарашена и огорчена. Как же так, знаменитый, заслуженный автор, свадебный генерал, должен быть виден публике. Для этого его сюда и вытаскивали. Тем не менее она перешептывается с какой-то дамой в верхнем ряду, и та, поглядывая на Маревина, освобождает крайнее боковое кресло. Наконец-то он может укрыться от любопытных глаз. Соседи все равно на него осторожно косятся. Но уже меркнет свет, зал погружается в отстраненную теневую реальность. Загораются сиреневые и оранжевые софиты, выхватывая из небытия плоский полукруг авансцены. Появляется Эжен Смолокур - в тех же джинсах, джинсовой курточке, темнеет под ней охватывающий горло бадлон. И - одуванчик пружинных волос вокруг головы. Кстати, Эжен Рудольфович, мелко переступая, еще и все время покачивается - тоже как одуванчик, пританцовывающий на ветру, не солидно, в контраст с вечерними платьями и костюмами зрителей.
Маревин опять удивлен: зал - битком, атмосфера приподнято-праздничная. А ведь Проталина уже замкнула кольцо вокруг города. Что это такое? Жажда забыться? Отстранить хотя бы на час-другой невыносимую, пугающую реальность? Экзальтированное радение, как у хлыстов? Пир во время чумы?.. Впрочем, именно в разгар Великой чумы, когда-то опустошившей Европу, был написан «Декамерон». И то, что зал полон, еще ничего не значит. На первом «Творческом марафоне», который проводил этот же Смолокур, по слухам, тоже было битком, стояли в проходах, у стен, толпились в дверях, выглядывали даже из-за кулис, а уже на втором представлении, всего через день, кариесными дуплами зияли в рядах пустые места. На третий, завершающий «Марафон» вообще пришли пять-семь человек.
Маревин сейчас - как комок обнаженных нервов. Он старается дышать равномерно, чтобы волнения его не чувствовала соседка справа, которая и так перевозбуждена от близости столичного гостя. Он горбится, он зажимает ладони между колен. Он бросает быстрые взгляды в зал, одновременно не останавливая их ни на чем. Так же, наверное, стиснув себя, сидел Чехов в Александрийском театре, на премьере «Чайки», предчувствуя неизбежный провал. Или как там в рассказе у Гофмана: композитор Кристоф фон Глюк, между прочим, уже широко известный Европе, стоя под окнами оперного театра в Берлине, заламывал руки, впитывая мелодическую последовательность своей «Армиды» - вот сейчас литавры вместо одиннадцати раз по инерции ударят двенадцать и превратят ликующий марш в похоронную музыку. Маревин даже не катастрофического провала боится, хрен с ним, с провалом, как-нибудь переживет, он до обморока боится, что это будет самая обыденная среднестатистическая постановка, грамотная, но скучноватая, как романы у Залеповича, склеенные из папье-маше, - уже к середине действия в зале начнут покашливать, поскрипывать креслами, недоуменно переговариваться, а затем которые посмелее поодиночке и парами, пригибаясь, потянутся к дежурному выходу.
Он совершенно не разбирает, что там говорит Смолокур. Тот, к счастью, недолго, - бархатный складчатый занавес торжественно поднимается, раздаются первые звуки музыкального сопровождения. Маревин вздрагивает, настолько неожиданными они оказываются: не мелодия, но отдельные ноты, одинокие, длительные, холодные, плывущие откуда-то, как астероиды, через вечность, и, обессилев, растворяющиеся в слабо дышащей темноте. Какая-то музыка сфер, узор пространства и времени, созданный не человеком, но тем, что выше него. Если бы звезды умели звучать, то они, вероятно, пели бы такими же хрустальными голосами. Вроде бы похоже на терменвокс - Маревин однажды слышал игру на этом загадочном инструменте. Странно, откуда терменвокс в провинциальном театре? Не имеет значения, рассеивается сумрак на сцене, возникает сотворенный из светотени, призрачный декоративный пейзаж. Маревин сразу же узнает Львиный мостик у Театральной площади: гривастые львы, тросы, которые они сжимают в клыках. Это чернобелая фотография - во всю стену, от пола до потолка, огромная, но при этом совершенно отчетливая, а на боковых панелях, поставленных немного наискосок, изгибы Екатерининского канала. Графика - до мельчайших деталей: чугунная вязь перил, шершавый гранит парапета, чернильная рябь воды, нанесенная порывистыми мазками ветра, - полное впечатление, что находишься там, внутри. И на этом изобразительном фоне - два человеческих силуэта. Тоже находка сценографа или, может быть, режиссера - именно силуэты, непроницаемые, лиц не видно, словно вырезаны из картона, но как только они начинают неспешно двигаться, сразу же становится ясно, что один из них женщина, причем это Ирша: очертания, пластика, характерная жестикуляция - все один к одному. Вот мужчина, который пока без имени, берет ее за руку, пытаясь, видимо, притянуть, и она не вздрагивает, не отшатывается, просто свободной рукой, один за другим разгибая чужие пальцы, спокойно освобождает ладонь. И это сильнее, чем если бы она отшатнулась. Прекрасный жест, точный, как слепок, обычно так Ирша и делала. Собственно, ведь и повесть была о ней - уехала в Вырицу, но окончательно еще не расстались, появлялась, внезапно, время от времени в городе, они часами гуляли по Петербургу: мистическое Семимостье, сквозной, от Фонтанки до Мойки, узкий Крюков канал, тот же Львиный мостик у Малой Подьяческой, где львов почему-то недавно покрасили в слащавый кремовый цвет... Маревин ощущает горячий озноб. А ведь женский персонаж - это, несомненно, Дарина. Как она угадала все эти движения, все эти индивидуальные жесты, все повороты лица, когда Ирша и слушает, и не слушает одновременно? Точнее - слушает, но не слышит, воспринимая его напряженный голос как уличный шум... Повесть он написал лет через десять после того, как все уже полностью прогорело. Встретились тогда случайно на набережной Фонтанки, зима, почему-то солнце, тихий сказочный снегопад, сдержанно кивнули друг другу, хотя у Ирши, он краем глаза заметил, был вроде бы намек на порыв. Из-за этого Маревин немного ускорил шаги. Разминулись будто корабли в океане. Без всякого: как живешь?., где ты... что ты?.. - это все лишнее. В самом деле - как полузнакомые корабли. Несколько минут Маревин потом шагал, ничего не чувствуя, кругом пурга... солнце куда-то скрылось... ни неба, ни земли... дома в снежном мороке... густая белая неизбежность... обречен в ней на вечные странствия... Пришел в себя уже где-то на Невском. Зато через неделю у него внезапным сердцебиением вспыхнула повесть. Текст выплеснулся, будто существовал в нем всегда.
Ну и - достаточно.
