Кайрос - Дженни Эрпенбек
Скобку закрыть, говорит Катарина.
Она спрашивает дальше и записывает: «Умывальные принадлежности».
Скобку открыть: мыло, зубная щетка, маленькое махровое полотенце для лица, бритва, лосьон после бритья, маникюрные ножницы.
И пилка, добавляет он.
Скобку закрыть.
Пилка требуется, чтобы не сделать Катарине больно, когда он засунет палец ей в задницу.
Катарина пишет: «Прочее».
Скобку открыть, говорит она: сигареты, двое очков, немецко-русский словарь, загранпаспорт, билеты, деньги, открывалка для бутылок, письменные принадлежности.
И, не зачитывая ему вслух, добавляет последним пунктом в разделе «Прочее»: «я».
И потом: скобку закрыть.
Потом она передает ему список.
11 июля, в двухлетнюю годовщину их романа, которую они, впрочем, как и все остальные одиннадцатые числа, перестали отмечать после ее прегрешения, они идут менять деньги перед поездкой. Катарина получает за триста восемьдесят четыре мраки, которые просовывает в щель под окошечком, сто двадцать рублей наличными, а за еще двести пятьдесят шесть марок, тоже по курсу три марки двадцать пфеннигов за рубль, восемьдесят рублей чеками.
16 июля, за день до отъезда, Ханс оставляет у нее на двери записку:
«завтра я с тобой не поеду. не знаю, могу ли я еще дышать».
17 июля, ровно в десять утра, он стоит у Часов мира, готовясь вместе с ней сесть в автобус, который отвезет их туристическую группу в аэропорт Шёнефельд.
II/10
У них впереди неделя, и это первое путешествие, которое они совершают вместе. Целую неделю Ханс будет показывать Катарине свою Москву, свою окаменевшую надежду. Разве гостиница «Белград», в которой они остановились, не роскошна? В первый же час по прибытии они освящают гостиничную постель. Неужели она не должна любить его за то, что он взял ее с собой, несмотря ни на что? После этого им хочется есть. Ханс ведет Катарину в ресторан, где в центре зала накрыт королевский стол под розовой скатертью, с бесчисленными бокалами, у каждого прибора по три разных, один для воды, один для белого вина и один для красного. Играет оркестр, танцуют несколько пар. Ты когда-нибудь видела что-нибудь столь же великолепное? Нет, отвечает Катарина, разглядывая хрустальные люстры, мраморные колонны, и удивленно качает головой. Он ведет ее к столу, отодвигает стул, предлагая сесть, советует попробовать салат «Столичный», и она думает, что, может быть, ей все это только снится. Подают четыре блюда, для каждого блюда полагается отдельная тарелка и отдельный прибор. Не торопись, говорит Ханс, думая, что впервые Катарина должна увидеть красную звезду на Спасской башне, когда та загорится на фоне темного неба. Четыре блюда, к ним вода, и вино, и водка, само собой, и здесь, чтобы отметить их юбилей, водки разрешается выпить и Катарине. Только потом они впервые идут по мостовой этого города, по которой когда-то ходили Пушкин, Маяковский, Родченко, Ленин, Шостакович и Эйзенштейн. И многие другие. По ней пятьдесят лет тому назад ходили также и дедушка с бабушкой Катарины, но об этом она знает мало. Бензин пахнет здесь по-другому, круглые лампы светофора размером с тарелку, а уличные вывески огромны. По Старому Арбату, потом направо по проспекту Калинина, и когда совсем темнеет, в створе улиц перед ними открывается Красная площадь, совсем так, как они часто воображали и мечтали. Ханс и Катарина в Москве. На Спасской башне горит пятиконечная звезда, собор Василия Блаженного подсвечен, у Мавзолея происходит смена караула, звонят колокола. Полчаса сидят они там, держась за руки. Krasnaja Ploschatj. Spasskaja Baschnja. Mawsolej Lenina. Восемь лет учила Катарина в школе русский, восемь лет зубрила названия московских достопримечательностей, и теперь впервые оказалась здесь. Ленин всего в нескольких метрах от них покоится в своей последней обители, в стеклянном гробу под толщей красного и черного гранита. Ночью он остается один, отдыхая от толп зевак. Вернувшись, они видят, что на постели снова чистые простыни, а потому ее надо освятить заново.
И на следующее утро после завтрака они ненадолго возвращаются в номер. А потом опять идут той же дорогой, что и вчера, но уже озаренные полуденным солнцем: по Арбату, по проспекту Калинина, по Красной площади. Как быстро такой путь становится своим, родным. Универмаг ГУМ, сказочный дворец с бесконечными галереями под стеклянными крышами, посреди бьет фонтан. Давай условимся встретиться здесь через десять лет, хочешь? Журчит вода. Да, говорит она, согласна. Может быть, я приду, держа за ручку ребенка, думает она. Они обнимаются и на мгновение замирают так, забыв обо всем на свете. Потом они отправляются дальше, Катарина покупает себе шаль с бахромой и почтовую бумагу с московскими видами. Потом через всю площадь к Могиле Неизвестного Солдата и камням с названиями городов-героев. Здесь возлагают цветы новобрачные. На камне с надписью «Ленинград» среди цветов лежит кусочек хлеба. Немцы во время войны взяли город в кольцо блокады, и от голода там погибли сотни тысяч, говорит Ханс. Перед Мавзолеем с набальзамированным телом Ленина сегодня, днем, стоит длинная очередь. А ей непременно нужно увидеть мертвого вождя? Нет, не нужно. И ему тоже не нужно. Если бы они свернули направо, то вскоре вышли бы к гостинице «Метрополь» и к Лубянке. Но они не сворачивают направо. Они идут по улице Горького, мимо дома номер десять, в котором располагалась гостиница «Люкс». Теперь она называется «Центральная».
Ночью Ханс лежит рядом со спящей Катариной, прислушиваясь к ее дыханию. Человек, которого Катарина на своем бодром школьном русском спросила сегодня, как пройти, по фотографиям напомнил Хансу друга Брехта Сергея Третьякова. Напомнил своими очками, высоким лбом и лысой головой. На русский он перевел не что-нибудь, а именно пьесу Брехта «Высшая мера». По крайней мере с тех пор, как прочитал ее, Ханс знает, что так называемое доброе сердце – вещь, способная и запустить необходимые действия, и воспрепятствовать им. Иными словами, инструмент сомнительный. «Убивать – ужасно./ Но мы убиваем не только других, и себя самих тоже, когда нужно./ Ибо лишь посредством насилия можно изменить этот одержимый жаждой убийства мир, как/ Известно всем живущим». В конце пьесы юного товарища, совершившего ошибку, казнят, а тело бросают в яму с известью. Перед этим соратники еще спрашивают его, согласен ли он принять смерть, которой в условиях нелегальной агитации нет альтернативы. «Пауза», гласит сценическая ремарка Брехта, предшествующая ответу молодого партийца на этот вопрос. Потом он дает ответ, и ответ этот: «Да». Соратники обнимают его, чтобы облегчить ему уход. «Преклони голову нам на плечо,/ Закрой глаза». Заключенный в объятия своими друзьями, своими же
