Кайрос - Дженни Эрпенбек

В шею я больше не хочу тебя целовать, ведь ты отдала ее другому.

Да и твое плечо, округлость которого я ощущаю своей ладонью, меня больше не радует, ведь ты отдала его другому.

Отвращение мое все растет.

Шок пускает корни.

Хотя сентябрьская свадьба и была игрой, одновременно она задумывалась как символ, который воспринимался серьезно.

По крайней мере, мной.

А ты явно смотрела на нее совершенно иначе: как на удобную основу для измены.

Мы когда-нибудь оценивали что-то точно так же?

Ты была для меня святыней, а теперь ты насквозь земная.

Ты просто делаешь, что хочешь.

Насколько все это было для меня серьезно, ты, оказывается, никогда не понимала.

Наше будущее, каким мы его себе представляли, обрушилось.

Впереди больше ничего нет.

Не говоря уже о совместном ребенке.

Или ты думаешь, что для такой, как ты, при первой же возможности бросившей меня в беде, я разрушу все, что до сих пор меня поддерживало и утешало?

Тогда мне остается одна судьба: ждать одинокой старости.

Сторона A. Сторона B. Шестьдесят минут. Когда наступает тишина, Катарина записывает на чистом листе: я не хотела бы, чтобы меня разрезали на куски, я хотела бы гроб. И полное имя ниже, и дату. С кем бы ты ни сражался, конец всегда встречаешь в одиночестве, давным-давно сказал Ханс. Но в данном случае она сражалась сама с собой. Однажды, еще пытаясь защититься, она заговорила о шизофрении, но он на это только устало улыбнулся и сказал, что ей не стоит напускать на себя загадочность. Она-де самая обычная. Среднестатистическая, посредственная. Как все. Выходит, если она сейчас уйдет из жизни, то попытается тем самым отчасти снять с себя вину. Не только ради него, но и ради себя самой она должна мучительно осмыслить все стадии своей вины, не прибегая к уловкам и отговоркам, не уходя от ответа, не используя никакой сознательной тактики. И радоваться, если он хочет ей в этом помочь.

II/8

Теперь, гуляя по городу, они обходят Александер-плац. Вместо этого они идут по Карл-Либкнехт-штрассе, чаще всего вдоль площади Хаккешер-маркт. Или по другой стороне, мимо руин монастыря. Теперь они словно описывают орбиту своей первой встречи, всячески избегая того, первого, пути, словно осторожно обводят шагами силуэт места, на котором все начиналось, участка между автобусной остановкой и кафе «Тутти», где каждый жест, каждый взгляд, каждое сближение, каждая заминка и прежде всего поворот Ханса, вернувшегося к Катарине, казалось, предвещал великую любовь. Больно было бы пройти там, где все напоминает о начинавшейся тогда удивительной утопии, от которой захватывало дух и которая сейчас обезображена, испорчена, разрушена безвозвратно, сказал Ханс. Зато путь в обход на каждом шагу напоминает о ее гибели. Точно так же он велит Катарине печатать под ответами на свои кассеты просто «Катарина», а не «Твоя Катарина», ведь он считает, что «Твою» она своей изменой довела до абсурда. Точно так же в письмах к нему она решается написать только, как ребенок, «я по тебе скучаю», а не «я люблю тебя», потому что он запретил ей в классической форме признаваться ему в любви. Но, пропуская, умалчивая, обходя, они же навеки сохранили пропущенное, обойденное молчанием, несказанное в его воздушном, бесплотном невесомом облике, сохранили в том тройном смысле, который приписывал глаголу «aufheben» Гегель. В те времена, когда они были счастливы вместе, Ханс иногда зачитывал этот фрагмент из Гегеля ей вслух: «aufgehoben» означает, во-первых, «завершенное», во-вторых, «запечатленное в вечном превращении» и, в-третьих, «возведенное на иную, более высокую ступень». «Катарина», печатает Катарина, думая о запрете писать «Твоя Катарина». Пишет «я по тебе скучаю», думая, что никогда еще не ощущала себя ребенком столь мало, как сейчас. Катарина идет следом за Хансом, который у Старого музея поворачивает налево, и думает: идем в кафе «Тутти». Шагает следом за ним по маленькому мосту, потом еще раз поворачивает налево, быстро удаляется прочь от задворок Паласт-отеля, в зеркальных окнах которого, как в Нью-Йорке, поблескивает солнце. На Хаккешер-маркт она проходит под темным мостом городской железной дороги и думает: сейчас будет переход со светофором. Идет вместе с Хансом вдоль теневой стороны арок моста и думает об автобусе номер пятьдесят семь, о похожем на всемирный потоп дожде. Мы с тобой связаны неразрывно, как каштан и его скорлупка, написала она ему еще в прошлом октябре. Ничто не может вторгнуться между ними. Скорлупка и зернышко, одно повторяет форму другого, одно становится копией другого. А потом это все-таки случилось. Так называемое письмо о каштане за последние недели уже не один раз служило примером ее холодной бесчувственности и утонченного коварства, которыми она пыталась убаюкать его сомнения.

Но потом, хоть они и двинулись в обход, они оказываются все-таки не в кафе, а в кинотеатре «Вавилон». И смотрят фильм Конрада Вольфа о скульпторе Штётцере. А потом едут в кафе «Экке-Шёнхаузер» на Кастаниен-аллее, где Катарина зимой хотела размозжить себе голову, а между тем уже июнь, на островке безопасности цветет липа, дверь кафе распахнута настежь, поезда метро проносятся в вышине по виадуку. Какие чудесные сцены, говорит Катарина, где бригадир отказывается позировать скульптору, пока не понимает, что тот тоже всего-навсего хочет выполнить свою работу. А потом он, бригадир, наконец соглашается, и позирует скульптору, но все-таки скульптора ждет неудача. И дело не во мнении властей, не в модели, а в неудовлетворенности скульптора своим творением. Молодчина этот Штётцер, говорит Ханс. Два бокала «Серого монаха» стоят перед ними на стойке, а за спиной у них летний вечер. Неудача. Величие духа, сопровождающее признание неудачи. Точно подмечено, неудача от того, что предъявляешь к себе слишком высокие требования. Они поспешно отпивают по глотку, пока эта мысль не канула камнем вниз, в глубь личной жизни. Как-то раз, говорит Ханс, Штётцер ударил сидящего мальчика, которого вылепил из гипса и которым был недоволен, топором в спину. Но получилось, что от удара мальчик словно бы запрокинул голову. Вышло неожиданно неплохо. Штётцер оставил его в таком виде и отлил в бронзе. А потом смеялся до слез, когда прочитал в газете, что мальчик якобы ищет в небе спутник. Ханс и Катарина тоже смеются до слез. Над Штётцером, над топором и спутником. Получается, удачу и поражение всегда разделяет лишь тонкая линия. Одно – бесплотная тень другого, думает Катарина, но вслух этого не произносит. Осознание того, что в любой момент можешь низринуться в бездну, – в сущности, единственная истина.

Вот так сидят они в этот летний вечер, словно еще счастливы, или снова счастливы, ненадолго забывают о грусти и