Кайрос - Дженни Эрпенбек

скорби, словно взяли отпуск, и нанизывают слово за словом, пока не сплетают целый разговор. Говорят о том, как мало в фильме действия, как все в нем едва намечено и все же задним числом производит глубокое впечатление, как умно Вольф показывает, что искусство, в данном случае ваяние, само по себе тяжелый труд. Труд физический, одновременно предполагающий раздумья. И воспоминания. А интересует ли еще кого-нибудь, что тогда произошло в Бабьем Яре? На протяжении всего фильма задается один и тот же вопрос. Слово за словом. Неужели сознание рабочего класса не может развиться и возвыситься, если не сделается сначала сознанием мещанским, мелкобуржуазным? То есть в сущности не упростится и не унизится? Как создается связь между новым господствующим классом и его художниками, если господствующая публика хочет лишь отдохнуть после смены? Расслабиться, отключить голову и память. Через красоту? Несмотря ни на что? Ну, хорошо. Еще два бокала «Серого монаха», и одно пряное рагу, а тебе, да, и мне тоже, тогда два пряных рагу. Красота под видом троянского коня? Только в качестве прикрытия? Пожалуй, этого недостаточно. А кроме того, неправильно. Содержание не есть нечто завершенное, искусство же – процесс, а не продукт. Красота неотделима от истины. Ведь то, что видишь сразу, и то, что скрывает внешний облик, на самом деле одно. Вот, например, красота, присущая ужасу. И парадоксальность, неотъемлемая составляющая красоты. И творческие поиски, придающие красоте ее глубину. Наслаждение, которое испытываешь, не оставаясь на поверхности, а докапываясь до сути. Наслаждение, которое испытываешь, задавая вопросы. Выходит, связь между художником и рабочим классом создается скорее через общий опыт труда. После смены? Слово за словом. Впрочем, хеппи-энд не имеет к искусству никакого отношения, говорит Ханс. Допустима лишь надежда на счастливый конец, говорит он и вспоминает о двух девицах, которые в финале фильма фотографируются перед обнаженным бронзовым спортсменом Штётцера, установленным на футбольном поле, и смеются, прильнув к нему справа и слева от его до блеска отполированного прикосновениями члена. Но и это всего лишь моментальный снимок, один из многих. В иных обстоятельствах после фильма Ханс с Катариной пошел бы назад на Алекс и еще раз внимательно, в деталях, осмотрел бы с ней барельефы работы Штётцера, установленные на форуме Маркса и Энгельса. Но сегодня ему не хотелось второй раз идти в обход. Допустима лишь надежда на счастливый конец. Он задумчиво кивает и, посерьезнев, замолкает снова.

Такие разговоры похожи на острова, одно слово за другим потихоньку создает их твердь, а материк между тем разрушается. Четыре бокала «Серого монаха», две порции рагу, раньше один из них, Катарина или Ханс, сохранили бы чек на память, а сейчас? Уже июнь, на середину июля они купили билеты в Москву, на юбилей, их отношениям исполняется два года, но ни один из них об этом не упоминает. «Свадебным путешествием» назвал эту поездку Ханс, когда они ее планировали, но с тех пор, как Катарина призналась, что, когда они договорились покупать билеты, опоздала только потому, что накануне во Франкфурте всю ночь праздновала и веселилась, предвкушение этой поездки для него отравлено. И все же они разыгрывают привычную сценку, как и раньше, когда уходили из кафе или ресторана: он подает ей куртку, она просовывает руки в рукава, повернувшись к нему лицом, потом вытаскивает руки из рукавов и надевает куртку как положено. Однако, может быть, и эти ритуалы, которым они когда-то так радовались, которыми упрочивали свою близость, превратились в троянского коня с полым брюхом.

До сих пор современность имела для него какой-то смысл, только когда он видел в ней будущее прошлое, которым мог распоряжаться по своему усмотрению. Теперь современность пуста. Теперь бег времени, вероятно, тоже как-то увлекает его, толкая вперед, вот только без его участия. Вперед, если это можно так назвать. Его, как и всех остальных. Людей. Зверей. Растения. Все, что бренно. До сих пор он шаг за шагом создавал собственную память, личные воспоминания, но теперь этот процесс остановился. Все замерло. Недавно в полусне он видел себя самого, он стоял вокруг ямы, в которую обратилась во сне его душа, повернувшись ко всем и вся одновременно пятью спинами, ведь он стоял вокруг ямы. Стоял, един в пяти лицах, неподвижным взором уставившись во мрак, которым была теперь его душа.

Как только Ингрид уходит из дома, он описывает свой сон в письме Катарине, которое печатает на машинке. Чтобы она поняла, что натворила своим легкомыслием.

II/9

В конце июня Ханс пишет Катарине, что поехать с ней в Москву не в силах. «А почему бы нам, пишет он, не отметить в москве, например, полугодовой юбилей твоей франкфуртской ночи? Отпраздновать его во время той поездки, которую мы когда-то задумывали как наше „свадебное путешествие“? Эту поездку мы замышляли как символ франкфуртского года, который мы благополучно переживем. Она должна была служить началом новой, более возвышенной фазы наших отношений. Но этот год мы не пережили, и теперь несчастны».

Катарина сидит дома за столом и читает его письмо. Вот он, переход количества в качество, вспоминает она прежние школьные уроки. Если бы она год хранила ему верность, он открыто назвал бы ее своей и остался бы с ней навсегда. Вперед и ввысь. От каждого по способностям, каждому по потребностям, так будет в далеком будущем, при коммунизме. Не при их жизни и, вероятно, не при жизни их детей, если у них когда-нибудь появятся дети, но внуки, может быть, это увидят, сказал когда-то учитель государствоведения. Однако она оказалась недостойной. Из того, что она совершила, не могло родиться ничего более возвышенного, чем прежде.

«Может быть, недавно написала она Хансу, я просто была слишком слаба, чтобы жить в чужом городе, не имея поддержки близкого человека». Но Ханс такой довод не принял.

Почему вообще говорят о более «высокой» ступени, если речь идет всего лишь о другой форме сосуществования людей? Где в истории человечества верх, а где низ?

«не думай, пишет Ханс, что я хочу тебя наказать. Ведь тогда, может быть, тебе пришло бы в голову отомстить, а это было бы неверным шагом. Я сам наказан, точно так же, как и ты. А пользу из этого извлек тот, кто сидит во франкфурте».

Давай, говорит Катарина, запишем, что тебе нужно взять с собой: «Одежда».

Скобку открыть, говорит она.

Не могу, говорит Ханс.

Черные штаны? – спрашивает Катарина.

Ну хорошо, говорит Ханс.

И темно-серые джинсы.

Хватит и двоих штанов.

Хорошо, говорит Катарина, тогда сколько рубашек?

Четыре, говорит Ханс. Катарина записывает.

Она переспрашивает и