Родственные души - Олег Витальевич Сешко
* * *
Новый год и Рождество — что может сравниться с их очарованием и загадочностью? Праздники, соединяющие детство и старость, землю и небо. Белый снег, летящий над городом, — обволакивающий, серебрящий, горящий, чистый… И заметающий следы прошлого, расстилающий дорожку для будущего, предполагающий следующий шаг.
Снег падал из большого серого облака, и те, кому он попадал на одежду, удивлялись, что снежинки совсем не тают. Будто это и не снег вовсе, а перья загадочной невидимой птицы, пролетевшей над площадью.
— Подходи, честной народ, празднуй с нами Новый год!
Представление у центральной городской ёлки снова привлекало толпу. Белка и зайчик жонглировали морковками, козёл выдавал одну за другой неожиданные остроты, Дед Мороз поздравлял, раздавал подарки и творил чудеса. Метрах в десяти восседала на стуле почтенная госпожа, статью и точёными чертами лица похожая на снежную королеву. Если бы не случайная улыбка, иногда появляющаяся в уголках её тонких губ, то сравнение выглядело бы почти идеальным. Рядом с ней — мальчик лет восьми-девяти. Впрочем, мальчик часто присоединялся к артистам, веселился и танцевал, бросал снежками в козла или поднимал упавшие морковки. Но всегда возвращался к королеве, чтобы стряхнуть снежинки с её воротника или поправить плед на коленях.
— Мы решили с Валеркой — завтра идём в ЗАГС заявление подавать. Ой, я такая счастливая, Алька, если бы ты знала! Будешь моей свидетельницей?
В перерыве между номерами Белла повисла на подруге, чтобы сообщить ей эту чудесную новость.
— Конечно. Поздравляю.
— А где вы Сергееву откопали? Молодцом держится, бабка. Зачётная старушка.
Аля промолчала. Подставила лицо снегу, слизнула снежинку. Всмотрелась в тёмное небо над площадью.
— Странное облако, словно светится изнутри. Не кажется тебе, Белка?
— Это городские огни в нём отражаются, вот оно и светится. Пойдём, наш выход.
— Пойдём.
В облаке действительно отражались городские огни и отблески праздничных фейерверков. Потому что ни один из смертных не мог видеть того света, который горел сейчас внутри него.
Пять воспитанников младшей группы «А» секции «Повторно используемых душ» всё ещё числились в неопределившихся. Мальчики настаивали, чтобы им показали пап, потому что папа в семье не менее важен, чем мама. А для воспитания настоящего мужчины — это вопрос первостепенный и обсуждению не подлежит. Подайте нам папу сюда на блюде, а мы сами решим, подходит он нам или нет. Мария Николаевна защищалась, но достойных аргументов, на взгляд Стасика и Дениса, не предъявляла. Девочки, как и полагается, капризничали каждая по-своему. Лиля почти определилась. Но всё ещё жалела остальных потенциальных мам, считая, что страшно их обидит. Нюша, как всегда, морочила голову глупыми требованиями. А Валентина настаивала на зайце, не желая ничего слушать в ответ. Не понимала, глупая, что для изменения списков необходима подпись Самого. А тревожить его лишний раз никому не хотелось.
— Мария Николаевна, а вы когда-нибудь выбирали маму? Или вам тоже подсунули неизвестно кого? — Валя атаковала.
— Что за вопросы, душечка, — атака удалась, за всё время работы такой двойной удар был нанесён впервые, — конечно…
— Что, конечно? Подсунули красавишну с первого плана? Ну и как? С тех пор не возвращались на землю? Отбили охоту?
От неслыханной наглости Мария Николаевна закашлялась, замахала руками, уронила слезу и выбежала в коридор. Нюша перестала жевать и замерла с коврижкой в руке, смешно выпучив глаза.
— Ну ты попала! — только и смогла она произнести.
Стасик поднял большой палец правой руки, что означало полный восторг. Денис после небольшой паузы подошёл и нагло обнял за плечи.
— Ты, Валя, прямо герой какой-то. Ненормальная немного, а так — уважаю. Марию ещё никому не удавалось довести. А ты сумела. Поздравляю.
При этих словах Лиля зарыдала во весь голос — пискляво и противно.
— Двери.
— Что?
Ожили все: Нюша снова зажевала, активно двигая челюстью. Лиля перестала рыдать.
— Она не закрыла двери. Прогуляемся по садику, когда ещё получится? Вы со мной?
— Там сегодня народу понаехало. Охрану удвоили.
— Нюша, тебе докладывают, что ли?
— Если и докладывают, то не твоего ума дело. Иди, Стасик, в машинки с Денисом поиграйтесь, душечки.
Махнув рукой на происходящее, Валя приоткрыла дверь и выглянула наружу. Тихо. Будто это не детский сад, а пещера спящей красавицы. Оттолкнулась от пола, проплыла по коридору до поворота. Тихо.
— Жаловаться, наверное, побежала.
— Ой! Нюша! Испугала. Ты что? Со мной?
— Тебе нужен кто-то уравновешенный рядом, а то ты со своей нервозной пылкостью натворишь дел. Всем небом потом не расхлебаешь.
— Я только посмотрю.
— Угу. А я за тобой посмотрю. На всякий случай.
— Ладно. Тсссс! Идёт кто-то.
Нырнули в первую попавшуюся открытую дверь. В полумрак.
— Ого! Что это?
Нюша уронила коврижку на пол. Зажмурилась, потому что звук удара об пол показался грохотом. Пронесло. Не услышали.
— Похоже, душечки. Вновь принятые. Только после очистки.
В стеклянных коробках, расставленных вдоль стены, лежали искрящиеся всеми цветами радуги прозрачные младенцы. Ничего не соображающие, лишённые возможности двигаться и говорить, милые, словно ангелочки.
— Ну куда ты ему коврижку суёшь, Нюша. У него и зубов-то нет.
— Худенький! С прошлой жизни ничего не ел. Жалко его.
— Тебе-то жалко? Не смеши.
— Я, между прочим, в последнем воплощении частным детским садом заведовала. Своим собственным. Поэтому мне вас всех жалко. Доходяг.
— Да ну?
— Вот тебе и да ну!
— Тсссс! Идут. Куда отсюда? Некуда! Попались мы.
— В тучкино окошко. Пошли.
Снаружи гулял ветерок. Звёзды горели ярко, смотрели с подозрением. Не успели подруги сделать и шага, как из темноты возник образ крылатого стража.
— Душечки? А вы что здесь делаете?
— Мы пришли на репетицию Рождества, — нашлась Нюша и не покраснела.
— Где же ваш режиссёр?
— Не знаю. Потерялся.
— Ждите здесь. Никуда не уходите. Я сейчас.
Как только ангел растворился во тьме, душечки тут же припустили вдоль облака в поисках входа-выхода. И провалились в вертикальную чёрную дыру, не успев даже ойкнуть. Закрутила их дыра спиралькой, понесла, потянула вниз. Валя пыталась цепляться за стены, противостоять потоку, взлететь обратно, но продолжала падать в омут, пока не грохнулась на что-то мягкое, словно водяной матрас на её старенькой даче. «Бах!» — рядом упала ещё одна путешественница.
— Жива, детдомовская?
— Ну как сказать? Вроде бы да. А вроде бы умерла уже и пока не родилась.
— Философствуешь? Значит, родишься, никуда
