Причище-урочище - Елена Воздвиженская
– Я в какой-то тьме была, как в могиле, и места там вовсе мало, я решила, что конец мой настал и меня заживо под землю закопали.
– Ох, ты ж моя девонька, – закачала головой Апраксинья, – Я постараюсь тебе пособить, вывести тебя отсюда. Только ежели колдун домой сейчас воротится, ты сделай вид, притворись, что лежишь, как прежде и ничего не ведаешь.
– Хорошо, – согласилась Варвара.
Она перевела взгляд и увидела сидящую на лавке маленькую девочку, с любопытством рассматривающую лежавшую на постели Варю. А возле лавки стоял мальчишка, лет пяти и тоже смотрел на Варю, вот только глаза его были, ох, какими недобрыми. Варя вздрогнула. А сверливший её очами мальчонка, показал ей исподтишка кулачок и прошептал так, чтобы не услышала мать:
– А вот попробуй только. Я всё деду расскажу. Он уж скоро придёт. Вы у него получите, противные.
Он криво усмехнулся, показав страшные, не по возрасту гнилые старческие зубы, и, развернувшись, потопал прочь.
Глава 43
Погост залит был красноватым светом уходящего осеннего солнца, могильные холмики казались воспалёнными бугристыми наростами на челе земли, рыжая листва, на притаившихся неведомыми существами из иномирья деревьях, окрасилась в мрачный цвет запёкшейся крови. Жутко было кругом, даже Антонина, можно сказать, выросшая на этом кладбище – ведь ещё в детстве промеж старых могил в прятки играли, а в течении жизни похоронили здесь столько близких и друзей, что тут их было уже больше, чем там, за оградой – сейчас шла с опаской по тропке, шурша опавшими листьями. Казалось, что шаг в шаг неотступно следует кто-то за ней по пятам. Чужак. Не свой. Недобрый. Но Антонина знала, что это снующие в такое время промеж крестов да надгробий невидимые глазу сущи. Они, как комары, витают в воздухе, голодные, злющие, и ждут своей жертвы. И уж ежели кто сунется на погост в неурочное время, так вмиг налетят, облепят, тоску нашлют чёрную, сухоту тягучую, слёзы беспричинные. И, уйдя с погоста, унесёт человек на своих плечах по такой сущи. А если по незнанию ещё и оглянется, пиши пропало. Есть такие покойнички, что только и караулят, когда им кто дорожку в мир живой протопчет. Когда гость оглядывается, уходя от родных могил, то служит это знаком для таких мертвяков, вроде как зазывает их человек этим жестом к себе. Они и не откажутся! Только и рады! Пойдут вслед за живым в избу его, станут с ним и его близкими жить, да питаться от них свежими соками. Начнут жильцы в том доме хворать да недужить, а что с чего приключилось – и в толк не возьмут. Благополучие от такого дома отворачивается, скотина начинает чахнуть, огород сохнет, несчастья да невзгоды сыплются на головы бедолаг, будто потрясло Лихо своим лукошком над крышей, вывалив на дом все злосчастья, какие только у него в том лукошке были. Сложно от такого квартиранта опосля избавиться.
Вот и могила Хозяина. Перед тем, как к ней пройти, Антонина заглянула в гости к Валентине, положила возле креста три блина, смазанных мёдом – угощеньице за помощь. Лишь бы не позабыла Валюшка про её просьбу. Да не из таких она была, ответственная и порядочная. Характер-то он ведь и после смерти тем же остаётся. Кто на этом свете добрым был, так и по ту сторону прежним будет, а кто, как собака бешеная желчью плевался – тот и после смерти изойдёт ядом. Мудрость народная во многом примечательна да остра, вот только поговорка про горбатого, которого, мол, могила исправит, мимо прошла. Не только не исправит могила никого, но и пуще обозначит все черты, ведь там уже нет тела физического, а, следовательно, нельзя ни слукавить, ни маску надеть – с чем пришёл, с тем и будешь. Всё теперича на виду – и пороки, и добродетели. Ничего не утаишь.
Куст калины шелестел и дрожал, как от ветра, хотя стоял безветренный вечер. Знать, Хозяин начеку, думы думает, поджидает её, старую знакомую. Антонина поклонилась пристанищу Хозяина, положила и ему три блина с мёдом да поверх того ещё узелок. А в том узелке – рубаха мужская новая. Подарочек. Привычно очертила круг, нынче уж не верёвочный, земля подсохла за день, и потому обвела Антонина окружность прямо на небольшом пятачке почвы перед калиной. Хозяин Хозяином, а обряд следует блюсти. Нельзя, чтобы между живыми и мёртвыми грань стёрлась. Так положено. Не нами правила придуманы, не нам их и нарушать. После того зажгла три свечи треугольником. В центр сама встала. Зеркало нынче не ставила, Хозяин всё одно – её увидит. Он сильнее всех упокойников, как никак главный туточки. Вздохнула Антонина, прикрыла глаза, настроилась и произнесла:
– Кланяюсь тебе, Хозяин-батюшка,
Ты средь мертвецов за главного,
Всё-то знаешь про них, всё ведаешь,
Спомоги и мне живой, Антонине.
Три раза позвала Антонина и дрогнула могила, пошатнулся старый крест, который деревенские время от времени правили, и в последних лучах закатного солнца встал перед женщиной сам Хозяин. В рубахе расшитой, в онучах и лаптях, в штанах подвязанных верёвкой. Глянул строго из-под кустистых седых бровей, прокашлялся в окладистую бороду, в коей застряли комочки земли, огладил себя по макушке, пригладил волосы, спускающиеся на плечи, пристально уставился на гостью белёсыми зрачками.
– Мир тебе, батюшко! – снова поклонилась Антонина, – Прости, Силантий Гаврилович, что покой твой потревожила.
– И тебе мир, – гулко, раскатисто, как поздний осенний гром, прокатился над крестами глас мертвеца, – Знаю, слыхал про беду твою. Внучка у тебя пропала.
– Всё верно знаешь, батюшко, – склонила голову Антонина, а руки её задрожали, – Варвара моя пропала вчерашнего дня и нет о ней никакой мало-мальской весточки. Только думаю я…
– Правильно думаешь, – отозвался Хозяин, – Колдун Ивашка тут замешан. Управы на него нет. Давно я на него зуб имею. Чую, пришло времечко.
– Где Варя-то моя? – не сдержалась Антонина.
– В Логу. Тут нет её. Да сюда колдун и не сунется. Здесь святая земля.
– Как в Логу?! Да нешто она всё это время со мной рядом была? Дак мне тадысь туда надобно.
Хозяин поднял руку, обратив ладонью к женщине:
– Погоди, не спеши с плеча рубить. Он того и ждёт. Изводит тебя. На измор берёт, что сама к нему явишься. Тогда он и тебя сгубит, и девчонку. На то и расчёт.
– А я-то, дура старая, жду, кады он объявится за выкупом, – всхлипнула Антонина, всё ещё не веря, что упырь её так обвёл. Упрятал Варю под самым носом, а она всё далече ищет.
– Ничаво, не реви, баба, это и к лучшему. Иначе и внучку бы не спасла, и сама сгинула. А ужо Ивашка бы опосля добрался до своих потрохов. Ловко ж вы всё провернули. Мы-то с погоста ходу не имеем, а упырю сюда дорога заказана. Вот и не встретиться нам. А уж мы давно ждём расплаты. Сколь тут народу лежит, им загубленного так или иначе. Все они с Ивашкой жаждут поквитаться.
– Стало быть, поможешь мне, Силантий Гаврилович? – всхлипнув еле выговорила Антонина.
– А то! И все мы пособим тебе. Пора с упырём кончать. А с обвязками-то Валентина тебе дело подсказала. Колдун теперь шибко ограничен, ноги у него так и выворачивает, крутит крутьмя, далёко уйти не могёт.
– Что же делать мне, научи, батюшко, – взмолилась Антонина, – Уж как я тебя благодарить стану! Кажной день стану кормить яйками да блинами, и кутью стану носить…
– Об этом погоди, сначала работа. А будет она, Антонина, всенародная.
– Как же ж это? – осеклась та, растерялась.
– А вот так. Я тебе чичас свой ход поведаю. Для дела этого понадобится тебе, Тоня, собрать всех до единого, кто живёт в Прокопьевке – от мала до велика. Чтобы ни один старик древний, ни младенец
