Причище-урочище - Елена Воздвиженская

народившийся в избах не осталися, а собралися все к погосту. Ежели хошь один из деревенских не явится – пиши-пропало, не свяжется дело. Как всех соберёшь, так постройтесь в круг и возьмитесь за руки, кто из вас матери с младенцами на руках, так те пущай перед своими мужьями вперёд встанут. И получится обережный круг.

– Да хватит ли всех нас, батюшко? Вот чего боюсь. Погост дюже широк, а нас немного.

– Хватит, о том не горюй. Тютелька в тютельку всё будет, ежели все до одного придёте, условия соблюдёте. Сама знаешь – нет у материи ни границ, ни замков. Пространство в эти минуты так сожмётся, что сделается погост аккурат под ваш круг обережный. С того краю вы, живые, будете стоять, а с этой стороны мы, Роды ваши, что лежат под крестами здешними не один век, встанем. Ограда же кладбищенская послужит нам границей между вами и нами. Да всех предупреди, чтобы руки через ограду никто не протягивал, хоть и родственников своих увидит – мать ли, отца ли покойного, дитё ли своё или друга лучшего. Нельзя это делать, иначе быть беде. Как бы ни хотелось, нельзя мёртвым с живыми встречаться. А после надо нам будет упыря сюда заманить. Тут и конец ему придёт.

– Как же сманить его?

– Известное дело – на прах его поганый, будь он проклят, – мертвец сплюнул, – Мешок тебе надобно сюды принесть. Только будь осторожна, чтобы не обманул он тебя. Силой-то взять уже не сможет, обвязки ему такие ли муки причиняют, что он сейчас почти недвижим. А вот хитростью да колдовством это он могёт.

– Буду настороже, – кивнула Антонина, внимательно слушая Хозяина, – А Варюшке он не навредит ли от отчаяния?

– Не успеет. Мы внучку твою сюды перетянем.

– Как это – перетянете? – испугалась Антонина, – Она ведь ещё… живая?

– Живая-живая, не боись. Но медлить неколи. Скорее народ на подмогу сбирай. Чтобы завтра на вечерней заре все туточки были, как штык.

– Ох, и как же мне всех-то собрать? – застонала Антонина.

– Это уже ты сама решай, я тебе в этом деле не помощник. А уж как Варвару перетянуть – то моя забота. Об том не тужи. А когда будут на погосте и девочка, и прах Ивашкин, деваться ему будет некуды – рискнёт. Тут-то мы его и возьмём.

– Что же нам делать-то надо будет?

– Ваше дело рук не разжимать. Что бы ни увидели, что бы ни услышали. Стойте стеной нерушимой. Покуда вы рук не разомкнёте, упырю не выйти отсюда.

Антонина кивнула.

– Ступай. Жду вас завтра, на закате, – сказал Хозяин и в тот же миг ушёл под землю, ровно и не было его. Ни следа не осталось.

Утерев с лица проступивший пот, Антонина перехватила свою суму, что висела через плечо, и зашагала в сторону деревни. В полном молчании дошла она до дома, заперла за собою ворота и дверь, и, проверив на месте ли мешок с прахом, как есть, в одёже, ничком повалилась на постель и уснула. Силы оставили её. Две ночи с мёртвыми баяла. А впереди ещё третья – самая жуткая. Чтой-то будет?…

***

Ни свет, ни заря поднялась Антонина и, наскоро умывшись, да выпив холодного чаю из кипячёного третьего дни самовару, побежала к председателю.

– Степаныч! Выручай! Надоть всю деревню нынче собрать вечером и на погост вести.

– Тьфу ты, иттить твою мать за ногу, – выругался громко Васильев, едва отворив дверь и увидев стоявшую за ней женщину, – Никитишна! Ты где всю ночь была? Я обстучался к тебе, колотил так, что стёкла тряслись. Все нервы ты мне вынула.

– Ничаво не слыхала, – пожала плечами та, – Спала я.

Председатель недоверчиво покосился на неё.

– А чаво приходил-то?

– Как чего?! Ведь мы условились, что ежели вчера Варвару не найдём- ехать к Федотову. Собирайся, поехали!

– Ох, Степаныч, миленькой, погоди. Не порти дела, – умоляюще заскулила Антонина, – Завтра, ежели всё справим, Варвара будет спасена. Только не надо в милицию. Иначе понаедут сюда мильцинеры с собаками, и тогда пиши-пропало, не сможем мы ничего устроить. Конец всему.

– Да ты что, Никитишна! Ведь девчонки третьи сутки дома нет! Не могу я больше молчать.

– Григорий Степаныч, – ласково сказала Антонина и взяла председателя под локоть, – Я тебе сейчас всё расскажу…

– Хм, – Васильев потёр подбородок, выслушав речь землячки, – Дело, конечно, тёмное. Но…

– Соглашайся, Степаныч, это последний шанс внучку мою спасти. Земные силы тут не помогут. Коли ты добро дашь, то я чичас же начну по дворам ходить, людей созывать. Да вроде как все на месте у нас?

Она задумалась и ахнула:

– Дура старая! Я ведь про Юрку вашего забыла. Он-то в больнице.

– Об том не горюй. Юрку аккурат сегодня выписывают. Он в порядок пришёл. Только вот речь к нему так и не вернулась пока, – Васильев помрачнел, – Доктора гарантий никаких не дают. Говорят, жив остался – и уже слава Богу. Я вот как раз за ним скоро поеду.

– Вот и славно, что Юра домой нынче едет. А что языка касается, так я всё, что могу, сделаю. Авось заговорит наш Юрок лучше прежнего.

Председатель вздохнул. Замолчал.

– Так что, Степаныч? – робко подала голос Антонина, – Даёшь ли добро?

Тот внимательно посмотрел на Никитишну долгим, усталым взглядом. Махнул рукой.

– А шут с тобой. Собирай народ. Даю добро.

Антонина повалилась ему в ноги и принялась причитать, да всхлипывать.

– Да что ты, что ты. А ну подымись, стыдобища-то какая, – Васильев заозирался по сторонам, – Ступай по дворам, а я в город, за сыном. Да и Маринка Коровкина у нас там аккурат, в роддоме. И её с дитём заберу. Муж ейный, Димка, со мной поедет.

– Правда, ведь Марина у нас ишшо не дома.

– Вот и привезу всех. Все на местах будут. Ну, иди-иди, дел нынче много, надо всё успеть. Небо вон заносит опять.

– Спасибо тебе, Степаныч.

– Беги.

Он проводил Антонину взглядом, надел на голову кепку, подкурил беломорину и направился к своему грузовику.

Глава 44

– Вот ведь дело-то какое, мои милые, – волнуясь, закончила Антонина свою речь перед собравшимися у клуба людьми, губы её дрожали, – Так что выходит, вроде как я за себя прошу, чтобы внучку свою спасти, а по большому-то счёту, всем нам грозит опасность, ежели колдуна не прикончим. Думала я одна сдюжить, да видать много на себя взвалила. Вот Бог меня по носу и щёлкнул, мол, не впадай в гордыню, старуха. Никто ты без людей. Нет, не справиться мне одной с этим упыриной, только всем миром мы и сумеем со злом сбороться. Чтобы занавсегда от йово избавиться. Поможете ли теперича, когда всё знаете?

Люди молчали, переминаясь с ноги на ногу. Васильев, стоявший рядом с Никитишной, прокашлялся.

– Ну, чего же молчите, отвечайте, как есть, не тая за душой.

– Да что говорить – идти надо к погосту и кончать со сволочиной! – подал голос старик Сорокин, высокий и сутулый, на голову выше всех остальных, – Сколько нам Никитишна добра сделала, али всё забыли? Да и думаете, сказки она бает? Не-е-ет, всё это самая, что ни на есть правда! Уж я на свете пожил, знаю. Если сейчас всем миром не прижмём эту вошь, ужо будьте уверены – житья он вам в Прокопьевке не даст. Заморит и детей ваших, и за вас попозжа возьмётся. Голодный он, чай, шибко, за столь лет. Дак жрать-то кинется! И не думайте, что хоронить будете близких, он и костей не оставит. Кровь сам высосет, а тело бескровное своему хозяину унесёт на жертву. Тот тоже за это время изголодался, силу-то подрастерял, иначе мы бы с вами тут не толковали и к Антонине он бы за помощью не обратился. Сам бы с бесом своим всё порешил и давно нас жрать начал!

– Верно толкуешь, Пётр! – загомонили бабы, замахали кулаками, – Нешто мы в стороне останемся? Да мы за своих детей глотку ему порвём, гадёнышу!

– Войну прошли, сколь врагов положили, так нешто с одним