Причище-урочище - Елена Воздвиженская
– Антонина, ты чего? Ведь это ж я, Матвей! Земляк твой! Погоди, айда побалакаем, куда так торопишься?
Никитишна прикусила язык и засеменила быстрее: «Чичас, ага, как же. Так и стала я с тобой балакать, ведь ты утоп лет как двадцать тому назад». Да и Матвей ли это? Али черти тешатся? Тот при жизни-то земной тем ещё был пьяницей, дак немудрено, если сейчас в его обличье чёрт ей явился. Матвей же не отступал, то с одного боку подскочит, то с другого зайдёт, и всё-то так льстиво да сладко речи ведёт, лишь бы она, Антонина, рот раскрыла и с ним заговорила. А она не поддаётся, знай себе идёт. Устала, наконец, от его мельтешения да болтовни несмолкающей, вынула из-за пазухи склярик, крышку зубами прикусила, вытянула, да молча и плеснула топливцу прямо в рожу.
Ох, что тут началось! Закрутился он, как уж на сковороде, заскулил, забрехал по-собачьи, через голову кувыркнулся и вдруг слезла с него личина, как со змеи старая кожа слазит, вывернулась, как кукла-петрушка, что мать на палец одевает, чтобы дитя потешить, отвалилась в сторону, и оказался перед Антониной самый настоящий чёрт – кудлатый, рогатый и нос пятачком. Запрыгал он на одной ножке, хвостом о землю забил, заверещал:
– Ты чего творишь, дурная баба?! Жжётся-то как! Начто крапивной водой обливаешься?!
– Там и не только крапивушка, – про себя усмехнулась Антонина, – Так тебя, иттить за ногу, поганец. Ишь ты, артист выискался.
Сама молчит и дальше идёт, вот уж крайние дома показались. В деревню вошла. Теперь легче будет. Чёрт пропал, сгинул с концом, нигде не видать кудлатого. Вдруг от забора тень отделилась. Антонина напряглась, чтой-то ещё ей нынче сготовили? Может сам колдун явился? Пора бы уже. Ведь не просто так он Варвару умыкнул, а для обмена. Стало быть, и разговор пора говорить. Но нет, это был не колдун Иван, а… её внучка Варя. Ох, дрогнуло сердце Антонинино, душа зашлась, ноги подкосились, едва было не кинулась она к девчоночке, да вовремя опомнилась.
– Не Варвара это.
Зубы стиснула, быстрее затопала. А девочка за нею.
– Бабушка, погоди, да куда же ты? Али не узнала меня? Я в лесу заплутала, так темно было, ливень кругом, еле дорогу нашла, кое-как выбралась. Ты уже, наверное, испугалась за меня до смерти?
Во дворах начали поскуливать собаки. Антонина шагала вперёд. Уже и до дома недалече.
– Бабуся, да чего ты?! Это же я, Варя! Погоди, постой! – Варвара заплакала, зарыдала, – Ты что же, не любишь меня вовсе?
Собаки завыли громче, почуяли неладное, неживое рядом с домами, данными им на охранение. Из подворотни Екимовых вылез лохматый, крупный пёс, чёрный, как ночь, встал на середине дороги, оскалился. Шерсть на загривке поднялась дыбом, он глядел куда-то за спину Никитишны и щерился, а затем задрал морду к небу и завыл – протяжно, гулко, громко. И тут же за ним подхватили остальные. Вой поднялся по деревне, жуткий, холодящий кровь.
Внезапно кто-то схватил Антонину за подол.
– Стой! Стой, бабушка! – хрипло прорычали за спиной, – Что же ты так торопишься?
Антонина рванулась, затрещала ткань, калоши поехали по скользкой глине, и она, не удержав равновесие, повалилась в грязь. Едва смолчала, чтобы не вскрикнуть, закусила губы до крови. Сверху навалилось что-то тяжёлое, дохнуло в лицо смрадом, так что к горлу комок подступил, гнилью и тленом потянуло из раззявленной пасти.
– Бабушка-а-а, останься со мною, навсегда-а-а!
Антонина забарахталась, тщетно пытаясь достать свою склянку, мерзость придавила её всей тушей. От облика Вари не осталось и следа, тёмное нечто – бесформенное и безобразное, истекающее гнилой жижей, душило её, ухватив за горло длинными отростками. В глазах заскакали огненные искры, руки шарили по земле в поисках выкатившейся из-за пазухи спасительной бутылочки с наговорным отваром из трав, золы и человеческой мочи, но не находили. Вдруг ещё что-то такое же громадное и чёрное, как туча, накрыло сущь, запрыгнув сверху. Оба сцепились и покатились рычащим комом по обочине. Антонина, не оставляя времени, чтобы очухаться, встала на колени и принялась шарить по грязи в поисках снадобья. Наконец, ладонь наткнулась на заветную склянку. Выдернув пробку, Антонина поднялась на ноги и подскочила к ревущему конгломерату, а затем щедро плеснула в его сторону из бутыли. Ничего, если и на пса попадёт – доброму существу от него ничего дурного не сделается, а вот твари вряд ли её угощеньице придётся по вкусу. И точно – ком тут же развалился пополам, и одна половина осталась лежать на траве, тяжело дыша, вторая же с воем покатилась в сторону болот.
Антонина выдохнула, прикрыла глаза, отёрла лоб, подошла к псу. Тот был в порядке, тварь не успела причинить ему вреда, только возле носа виднелся кровавый след. Антонина так же молча плеснула в ладонь из бутылочки всё, что там оставалось, и умыла доброе животное, а затем крепко обняла, и поцеловала трижды промеж ушей.
– Кабы не ты, смерть бы моя нынче пришла. Да-а-а, стара становлюсь я, немощна, силы не те, – мысленно произнесла она, зная, что собака услышит её и без слов, и поймёт, – Спасибо тебе, миленький ты мой, добрая душа, ступай домой, всё заживёт. Иди с Богом. А я тебе стану теперича косточки вкусные носить. Спаситель ты мой.
Пёс послушно поднялся на лапы, помахал тяжёлым пушистым хвостом и, высунув язык, зашагал, чуть прихрамывая, к своему двору, остальные собаки тоже стали затихать мало-помалу и совсем смолкли, когда Антонина подошла к родной калитке.
– Вот и дома.
***
Наутро, как рассвело, Антонина уже была на ногах. Упырина так и не давал о себе знать и женщина начала тревожиться – а ну как она ошиблась, и Варвара не у него, а она, дура, велела остановить поиски. Неужели ошиблась? На душе было муторно и тоскливо, кошки скребли. Она проверила мешок с костяной мукой – на месте, цел и невредим. Где же кровиночка её, единственная, что одна осталась в живых на земле из всей родни, из всех, кого не погубила, не унесла с собой проклятая война? Нешто отнимет злой рок и эту последнюю её отраду и утешение? Сил не было, тело – непослушное и ватное – болело, ныли суставы из-за купания ночью в ледяной луже. Но надо было идти. Нельзя поддаваться унынию. И она не сдастся, не на ту напали! Антонина захватила лопату, свою неизменную корзинку и зашагала к дому Васильева. Тот вышел навстречу. Под глазами залегли тени, с лица осунулся, плечи висят – видно, что не спал.
– А я к тебе аккурат. Опередила ты меня. Ну что? Может к участковому? Чего ждать? А то как бы беды не вышло, припишут после, что сама внучку сгубила, потому и не стала в милицию обращаться, время тянула.
Антонина взглянула, как ножом резанула.
– Да ты чего? – оправдался председатель, отшатнувшись, – Я ведь не о себе. Мы-то что, мы тебя знаем, а вот там, в городе, всяко могут перевернуть. Надо ставить в известность милицию, я считаю.
– Ещё один день мне дай, – еле вымолвила сквозь силу Антонина, – А завтра лично поеду к Федотову.
– Ладно, – Васильев потёр лицо, – Только и я, как председатель, ежели чего, с тобой под суд пойду, за то, что утаил, вовремя не доложил обстановку. Дело-то нешуточное.
– Да чего ты заладил, суд-суд? – рассердилась Антонина, – Без того на душе камень. Айда лучше в лес. На могилу упыря пойдём.
– Начто?
– Крест поставим, да кой-чего ещё сделаем.
– Ох, Никитишна, пойду я с тобой под суд, – начал, было он, но тут же осёкся, – Али сам ведьмаком заделаюсь.
– Вот так-то лучше. Я старая уже. Так ты меня сменишь.
– Тю, старая! Да я тебя годков на шашнадцать и помоложе-то всего, поди?
– Шашнадцать, – передразнила Антонина, – Есть какие брусья дома?
– Ну, есть, – задумался Васильев, почесав в затылке.
– Крест руби! – приказала Антонина.
Васильев хотел ещё что-то спросить, но глянув на Никитишну, решил, что лучше
