Причище-урочище - Елена Воздвиженская
– Да что ты, Валюшка, мы ещё поборемся с тобой. Я тебя полечу. Да и какая у тебя зависть? Это боль твоя говорила. Сердце у тебя незлобивое, ведь я знаю, да и все у нас знают, как ты в тяжёлые времена людям пособляла.
Но Валентина лишь покачала головой.
– Не хочу я лечиться. Я бы и операцию делать не стала, да врач, к которой я приехала с нашей фельшерицей, на меня руками замахала, вдвоём стали убеждать, укорять, мол, что ты, как можно так. Да и я поразмыслила – ведь грешно это, не принимать помощь, когда она есть. Это вроде как самоубийство получается, ну или на край гордыня. Вот и решила я, что нельзя так. Раз даёт мне Господь на пути таких врачей, значит я должна попробовать. Прооперировали они меня. Но после операции врач меня к себе вызвала. Глаза прячет, не знает, как сказать. А я ей улыбнулась – всё знаю, говорю. Она – откуда? А я – сердцем чую. Плохо там у меня, так? Кивнула она, да, плохо. Далёко уже опухоль ушла. Расползлась по телу. Стала мне предлагать что-то ещё, но я сказала – нет, спасибо вам за всё, но больше ничего я делать не стану. Как уж Бог даст. Да и чего мне за эту жизнь хвататься? Что меня здесь держит? Одна я, что сорная трава в поле. Качаюсь по ветру, как сухостой…
– Что ты говоришь, Валюшка?…
– Не жалей меня, Антонина, не надо. Мне не горько уходить. Сама видишь. Там меня ждут, вы меня только рядом с доченькой положите, поближе, там местечко-то есть, аккурат для меня, – так сказала Валентина, на том и закончили разговор.
После того прожила Валя недолго, сгорела за считанные недели. Похоронили её на погосте, как и просила она – рядом с дочерью, и всю-то могилу укрыли букетами голубых незабудок, так, что издали казалось, что само небо опустилось на землю и обняло холмик. Как стали с кладбища уходить, дождь полил.
– Добрый знак, – зашептали старухи, – Небо радуется новому жителю.
И вот сейчас шла Антонина на поклон к Валюшке. Просить за внучку свою. Погостника звать. Ибо известное дело, что позвать погостника можно только через дежурного по кладбищу. А это тот, кто последним на земле этой был захоронен. Каждый шаг давался Антонине с трудом, сердце ныло от тревоги за внучку, казалось, упадёт сейчас в высокие репьи и не поднимется уже боле, не дойдёт. Но, собрав все силы в кулак, она двигалась потихоньку вперёд, к воротам кладбища, ибо кроме неё никто не мог помочь её Варе, она это знала точно. Человек её не найдёт. Старый упырь укрыл девочку в таком месте, что найти её могут только мёртвые. Они всё знают, всё ведают. Вот и калитка. Антонина перекрестилась, проверила рябину и полынь в карманах – мало ли, кто на погосте ночью рыскает – и толкнула дверцу.
Глава 40
Нынешняя гроза, бушевавшая ещё до полудня, размыла глинистую почву, превратив тропку вдоль изгороди погоста в скользкую размазню. Ноги Антонины вязли в чавкающей грязи, но она будто не замечала налипших на калоши тяжёлых комьев, все мысли её заняты были внучкой и предстоящим действом. Тучи на небе совсем уже рассеялись, растянулись по краям неба, опоясали его, как блюдце, чернильной каймой. На купол же небесный выкатился месяц, молодой, рогатый.
– Славно новое дело зачинать, – подумалось Антонине, глядя на светило, – Добрый знак, авось сдюжим. Где-то девонька моя?
Закручинилась Антонина, зажгло ей глаза, только остались они сухими, редко она плакала после войны, будто все слёзоньки об те годы и кончились. А в груди всё ж таки сдавило каменными тисками, дыхание спёрло. Антонина стряхнула с себя кручину, не время сейчас слабину давать, надо девчоночку выручать. И, поджав губы, вошла на погост.
Враз будто бы темнее стало кругом, хотя месяц – крупный и рыжий – медной рогатиной висел аккурат над могилами.
– Покойничкам неспокойно нынеча, – отметила про себя Никитишна, – Знают, что творится на родной стороне, чуют, что зло грядёт.
Мешок с трухой Антонина надёжно защитила, не пробраться. На рубаху свою смертную поклала, кругом обережным его обвела, крапивы надрала за баней – цельну охапку – разложила крестом поверх. Упырю не прочухать теперь то место, не найти. Тяжёлый, густой сделался воздух, как кисель, хоть ножом его режь. Лёг на плечи студнем. Звёзд ни одной не видать, один месяц скалится кровавой улыбкой. Покраснел вмиг, только что медным был и враз окровавился. Знать, чует упырь, что пришла она на землю святую. Однако, сюда ему не пробраться. Каков бы ни был колдун, упокойнички сюда ему ходу не дадут, да и землица здешня обожжёт его, опалит. Не по вкусу упырю могилы добрых людей. Тошно ему тут. Оттого и не сунется. Антонине на этот счёт спокойно. Да только помимо мёртвого колдуна могут и живые проявиться. Хотя и нет в округе таких, кого бы Никитишна знала наверняка, что негожий человек, да всё ж таки, стоит беречься и быть начеку. Покуда колдун живой – на погост он ходок. Здесь творит ритуалы свои бесовския, на людей наводит пакости, помощничков себе в тёмных делах среди покойничков выискивает. Да и сущи всяческие могут туточки летать, пищу себе искать, к кому бы привязаться-прицепиться, силушки напиться. Оттого начеку надо быть.
Антонина огляделась. Тишина. Поставила корзину, выбрала место, где посуше, там, где дёрн промеж могил, а сама принялась платье с себя снимать. Сорочку вывернула, нанику надела, платье – задом наперёд. Обувку с ноги на ногу перекинула. Закончив с этим, снова в карманы рябиновые веточки затолкала да полынь пряную, и двинулась к тому месту, где похоронена была Валентина – последняя покойница на кладбище, стало быть – дежурная до той поры, покуда следующий её не сменит. Вот и холмик, и крест с табличкой. С фотографии в овальной рамке глядит как-то стеснительно будто бы Валентина. Ровно виноватится в чём-то, прощения просит. Антонина встала у самой могилки, вынула из корзины верёвку новую, завязала её в круг и положила наземь, сама в центр встала и кладь свою рядом положила. По трём точкам, так, что треугольник получился, гвозди воткнула в землю кверху остриём, на них свечи восковые насадила, чиркнула спичкой. Пламя осветило желтоватое, покрытое морщинами, лицо, сосредоточенный взгляд, плотно сжатые губы. Губы разжались, зашептали слова. В руках женщины появился мешочек со ржаными зёрнами. Бросив на могилу щедрую горсть, Антонина насыпала дорожку к своему кругу. По этой дорожке покойница пойдёт. В конце дорожки зеркало установила, лицом к могиле. Не надо покойным лицо живого видеть, взглядами встречаться. Тяжко это и для первого, и для второго. Первый тосковать начнёт, вспомнив жизнь свою земную, а живой – не ровен час сильно захворает от таких переглядок. Пущай на своё отражение мертвяк глядится. Хоть и доброй женщиной была Валя, а всё ж таки теперича это другая Валя – усопшая. И между живыми и мёртвыми пропасть глубокая. Лучше бы и вообще им не встречаться, да только и без этого никак. Иной раз лишь покойные живым могут помочь, так и наоборот.
Поклонилась до самой земли Антонина.
– Мир тебе, Валентина! Прости, что покой твой потревожила, сон твой нарушила. Да только беда у меня большая. Да и над всей Прокопьевкой нашей горюшко зависло, того и гляди прольётся смертным дождём. Упырина проклятущий на волю просится, к живым вернуться желает.
Замолчала Антонина. Прислушалась. Тихо на погосте. Ни ветерка, ни птица не вскрикнет в лесу, ни листик единый не колыхнётся.
– Пособи мне, Валюшка, – во второй раз позвала Антонина, – Нужно мне с самим погостником свидеться. Да иначе, нежели через тебя не связаться мне с ним. Подымись на миг из сырой землицы, из домовины своей тёмной, сделай милость.
И снова тихо кругом. Только заворочалось будто что-то,
