Причище-урочище - Елена Воздвиженская
– В избу мне его занеси да отдыхать ступай, – не оборачиваясь, бросила через плечо Антонина.
– Что делать-то собираешься? – Васильев хмуро кашлянул, шлёпнул себя по щеке, – Ишь, осень уже, а всё кусаются. Кровопийцы.
– К погостнику пойду на поклон, – не сразу ответила Антонина.
– К кому-у-у? – не понял председатель.
– К Хозяину кладбища. Коли уж мы дело с мертвяком имеем, дык надобно у мёртвых и помощи искать. Авось пособит мне погостник, не откажет. Давно я у него не была. Зазря никогда не беспокоила. В войну только вот ходила часто…
– Да? И чего же просила?
– А ты сам подумай, – отрезала Антонина.
Васильев замолчал.
– Не просто так в нашей деревне меньше всего похоронок было. Глянь-ко, сколь мужиков домой воротились, кто-то пущай и калекой, а всё ж таки живой, и женились ишшо, и работают наравне с остальными. Вон хоть Пашка-тракторист, без одной руки, а каков! Орёл!
– Антонина…
Васильев осёкся.
– Знаю, знаю о чём спросить хочешь! – она махнула рукой, голос её сделался холоднее стали, – Отчего же тогда своих не вымолила, не уберегла?
Председатель кивнул, пряча глаза, хотя Антонина и так шла впереди и на него не оглядывалась.
– Да всё просто. Ведающие чужим помочь могут, людям служить, а себе – нет. Боле того, чем шибче твой дар, тем боле испытаний на твою судьбу выпадет. У кого поменьше сил-то, тому и плата поменьше. А кому больше дано, с того и спрос больше. Чаще самое дорогое отбирают.
– Да на что он нужен тогда, дар-то этот, коли от него столько бед? – возмутился Степаныч.
– А ты думаешь, человек сам выбирает брать или не брать? Не-е-ет. Тут всё решено за тебя. Ты только одно и можешь выбрать – на чьей стороне служить. Можно во благо, а можно и пакостить. Добро и зло – вещи относительные. Можно их и так и эдак повернуть. Как по мне, так добро – это когда от твоего поступка никому вреда нет. Вот, к примеру, захотела девка парня приворожить. Она его и любит, и женой будет хорошей, вроде как всё ладом, а всё-таки добро ли это? Парню-то мы волю подавим, станет он чужим умом жить. Значит, не добро это. А если муж жёнин горькую пьёт, скажем, и жинку поколачивает, и ребятишкам от него достаётся, вся семья мается с ём, и пришла жена к ведунье просить помощи, тогда что?
– Что?
– Даст ей ведунья воды наговорной, али яйцом станет выкатывать пьяницу, али на дерево сухое сведёт болезь, вреда-то никому нет, одна польза. Стало быть, это добро?
– Выходит, что так, – согласился Васильев.
– Так что, видишь, Степаныч, сила она всегда силой и остаётся. А вот куды ты её применишь – вопрос. Это и есть добро и зло.
– Думаешь, поможет нам в этом деле погостник?
– Надеюсь, ничего знать наверняка не могу, – Никитишна открыла ворота и вошла во двор, – Но других дорог я не вижу.
– И когда ты к нему пойдёшь?
– Нынче и пойду.
– Ночью?! На погост?!
– Ну, не днём же туда идти за таким делом.
– Так может того… проводить тебя?
– Думаешь, испугаюсь? – Антонина усмехнулась криво, – Я, Степаныч, ничего уже не боюсь, кроме того, как за Варвару. Всё уже прожила я, горюшка всласть хлебнула. Одно я теперь знаю. На этом свете одна ценность есть, сокровище, выше которого нет ничего – человеческая жизнь. Остальное всё поправимо.
– Твоя правда. Так что, одна отправишься?
Антонина кивнула.
– Я утром, как рассветёт, сразу к тебе, – пообещал Васильев, – А как ты думаешь, где сейчас Варюха? В логу?
– Не знаю, мог и на болотах её упырь спрятать, знает, что в лог я могу прийти. Ему сейчас от меня её укрыть надо, чтобы козырь весомый иметь в руках. Давай сюды мешок. Ставь вот.
– А может мне его с собой забрать, раз ты уйдёшь ночью? Я постерегу.
– Нет, ни к чему тебя опасности подвергать. Если упырь придёт, тебе плохо может быть. Пущай у меня будет. Да и так надёжнее.
– Ну, как скажешь. Я пойду тогда?
– Ступай.
Закрыв дверь, Антонина тяжело присела на табурет. Задумалась. Прошла к ведру с водой, зачерпнула ковшом, отпила.
– Кто там нынеча на погосте дежурный? – вслух проговорила она, припоминая, – Ага, точно… Валентина у нас последняя померла десятого июня. Стало быть, её мне и звать.
И Антонина направилась к платяному шкафу, горбатым медведем притулившимся в углу.
Глава 39
– Что, Варюха-горюха, не удалось твоей бабке меня обдурить? – будто бы сквозь толстое ватное одеяло услышала девочка сухой скрипучий голос, въедливо сверлящий мозг трескучим своим дребезжанием.
Она повернула голову вбок, но ничего не смогла разглядеть – кругом было темно и очень душно. На память тут же пришла землянка в лесу, в которую водила однажды её бабушка, показать – где жили партизаны во время войны. Варя запомнила глухую тишину, запах земли и какое-то странное чувство давления со всех сторон, хотя в общем-то землянка была довольно просторной и в ней можно было развернуться. Вот и сейчас она ощущала то же забытое уже состояние. Где она и что с ней? Как ни напрягала Варя память, получалось вспомнить лишь бушевавшую грозу, расквашенную дорогу, ветер и чувство кого-то рядом, того, кто скрывался поблизости, за стеной дождя, хоронился за деревьями в темноте, шёл по её следу – а затем провал и темнота.
– Думала старая ведьма, что избавится от меня, а я не лыком шит оказался, вмиг дал ей отпор, – продолжал тем временем голос, дребезжа уже над самым ухом, но девочка по прежнему никого не видела, она попыталась было ухватить рукой невидимого ворчуна, но поймала лишь пустоту, – А ведь я к ней по-доброму. Клад обещал показать! Жили бы не тужили, и ты, и бабка твоя. Эх, бабы, одно слово – дуры, курицы безмозглые, никакого от вас проку. Так разве, кашу сварить сгодитесь. Тьфу.
Варя поморщилась. Болела спина и сдавливало виски, а ещё почему-то ныли ноги, да ещё этот тут… И что за неведомый брюзга?
– А чего вы ругаетесь? – возмутилась Варя, слова вышли из горла комком – хриплые и глухие, она прокашлялась и повторила уже звонче, – Чего вы ругаетесь? Кто вам дало право так обзывать мою бабушку? Никакая она не дура! Она, между прочим, умеет многое.
– Умеет-умеет, уж я в этом убедился, – закаркал вороньим смехом старикашка, – Всё испортить- это она могёт. А сделала бы, как я просил, так была бы сейчас при почёте и деньгах.
– А у вас что, всё только деньгами измеряется? – спросила Варя тьму.
– А ты помолчала бы, мала ишшо, со старшими перелаиваться, ишь ты… Одно слово – яблочко от яблони недалёко падает. Такая же поперёшница, как и бабка твоя. Лежи, да помалкивай.
– Не хочу я помалкивать! – рассердилась Варя, – И вообще, что это вы раскомандовались? Вы кто такой будете? Что, лицо показать боитесь? Это вы меня украли? Так вас участковый сразу найдёт.
Громкий, бьющий по ушам, резкий смех, лающими звуками заполнил тьму, прервав Варин монолог.
– Что мне твой участковый? Аха-ха, пущай попробует найти. Сунется в мою вотчину, я ему такое устрою, что в жиссь не забудет. Я всем вам устрою, гадёныши проклятые. Будете знать Ивана Кузьмича!
– Ивана Кузьмича, – мысленно эхом повторила девочка, нахмурилась, она не знала такого человека. Значит, это кто-то чужой. Не из их деревни. Но кто же он и зачем она ему понадобилась? С её бабушки и взять нечего, живут они небогато, а плохого она никому не сделала, но о чём тогда говорит этот человек?
– А что за уговор у вас с моей бабушкой? – спросила она.
– А тебе зачем?
– Ну… Интересно. Если бы дело шло о чём-то, что не навредит другому, бабушка непременно бы вам помогла.
