Собака Вера - Евгения Николаевна Чернышова

лес был густым, сырым, с высокими деревьями, которые медленно покачивались наверху, и мхом на крупных округлых камнях. Мама любила собирать грибы и отлично в них разбиралась. В вологодском лесу ей было хорошо. Ваня это понял, потому что, когда маме было хорошо, она рассказывала разные истории. Например, как она ездила в Москву и там в музее почти час стояла напротив картины с паном, потому что тот ее загипнотизировал. Пальцы у пана были узловатые, глаза голубые, а рожки помятые. Еще мама сказала, что художник, нарисовавший пана, был сумасшедшим, гениальным и несчастным.

Холодное северное лето, лес, сосновые иголки хрустят под ногами, маленький Ваня то убегает вперед, то возвращается и крепко хватает маму за руку. Мама говорит «смотри», они вместе присаживаются на корточки, мама двигает зеленые, сочные, мокрые листья, и они видят коричневую, круглую, желанную грибью крышку, жирно блестящую. И снова сосновые иголки хрустят под ногами, снова Ваня бежит, и ему кажется, что лес бесконечный, лес страшный и добрый одновременно, что пан вот-вот выглянет из-за дерева. Так они ходили в лес каждый день, целую неделю.

Как-то в листве промелькнула лиса. Как-то нашли мертвую собаку. Как-то встретили мужика в бледно-зеленом плаще, в очках с толстыми стеклами. Мужик пристально смотрел на маму и Ваню, крутя в руке длинную сучковатую палку, а потом спросил хриплым голосом:

– Нашли чего-то?

Мама кивнула, схватила Ваню за руку и потащила по тропинке в сторону деревни.

– Тут и лось водится… – прохрипел вслед мужик, и Ваня оглянулся, попытался разглядеть мужика, но мама шла непривычно быстро. Он так и не понял, почему она не захотела поговорить с ним про грибы и лося.

Уже дома, в Петербурге, Ваня нашел альбом Врубеля и тоже долго рассматривал его, но больше всего его впечатлил месяц позади пана, похожий на мандариновую дольку и тонувший в косом горизонте. С тех пор, даже будучи взрослым, в любом лесу, в котором оказывался, Ваня вспоминал голубые глаза, когтистую лапу, могучее плечо и далекий мандариновый месяц.

Под капотом застучало, приборная панель показала «чек», двигатель заглох на ходу. От неожиданности Ваня чуть не вылетел с дороги, но смог аккуратно сползти на обочину. Салон наполнился запахом бензина. Ваня отдышался, достал фонарик, вышел, глотнул холодного воздуха, открыл капот. Никаких видимых повреждений. Бензиновое пятно медленно растекалось под правым колесом. Попробовал завестись еще раз – безрезультатно.

Ваня огляделся. Машина решила умереть в глухом промежутке между поселками. За спиной черное поле, над головой тучи быстро бегут, то открывая, то пряча звезды. Телефон показал «вне сети». «Кеды, конечно, не зимняя обувь. Даже в оттепель», – подумал Ваня и, словно в доказательство себе, потоптался по мокрой траве. Холод отозвался в больших пальцах, растянулся до пяток. Отчего-то стало смешно. Ваня вернулся в машину, вытащил из-под сиденья бутылку коньяка: десятилетний «Арарат», кем-то забытый в салоне. Бутылка была наполовину полной. Небо вдруг расчистилось, редкие звезды замигали ярче и добрее. Показалась, мягко мигая, Кассиопея. Скромная звездная ниточка. Без размаха, но изящно. Он вгляделся в темноту. Далеко впереди угадывался домик, желтея окошками. Ваня попробовал прикинуть, сколько идти до него. Решив вернуть на место пробку, не нашел ее. Наклонился, посветил фонариком под колеса.

– Потерял чего-то, братик? – раздалось за спиной.

Ваня резко поднялся, и на него обрушилась темнота.

* * *

Теплая вода омывала ноги. Спину согревал горячий песок. Где-то позади, в двухминутном, пятиминутном, получасовом прошлом он осторожно падал в этот песок, жгло, пекло, но потом тело привыкало, и блаженное тепло окутывало, укутывало, укачивало. Какое странное сегодня море. Вода то почти горячая, то холодная, колючая, злая. Это все Черное море, холодные течения бродят по нему туда-сюда и кусают за пятки. Еще и медузы. Прозрачные кляксы, жгучие слезы, волна за волной.

– Мама, а медуза соленая?

– Не знаю, детка.

– Надо попробовать.

– Не надо пробовать, детка.

– Пойду вытащу одну и попробую.

– Нет, не нужно.

– Лизну.

– Не разрешаю. Ушел.

– Кто ушел?

– Ушел.

– Куда ушел?

– Ушел, ушел, уш-ш-ш-ш-ел. Ш-ш-ш-ш-ш-е-е-е-л. Ш-ш-ш-ш-ш-е-е-е-л. Ш-ш-ш-ш-ш. Ш-ш-ш-ш-ш.

Ш-ш-ш-ш-ш. Ш-ш-ш-ш-ш. Ш-ш-ш-ш-ш.

Снова вода теплая, теперь Катя купается в белой футболке, а Арина уплыла далеко, волна за волной, снова пятки омывает вода, вода проникает в тело, вода проникает в каждую клетку, а клетки – Темина вотчина, волна за волной, клетки делятся, клетки делятся, вода льется и омывает, волна за волной, а вотчина Вани – пустота и покой, пустота льется, только льется, пустота в каждой клетке, пустота делится, как и клетки, до бесконечности, поэтому можно делить на ноль, никто не запретит, если ты свободен, а я свободен, мы вчетвером свободны на той крыше во веки веков чердак-чердачок.

Очень холодно ногам, да и руки ледяные. Ваня почувствовал, что спина его мокрая, что воздух вокруг вязкий и кто-то говорит: повернись на бок. Дурацкая ситуация: оса укусила в ягодицу. Эти хохочут. Черти и клоуны. Кто Арлекин? Есть одна награда – снег.

Глава 30

2017

Обэриуты: Введенский

Александр Иванович Введенский (1904–1941), один из ключевых представителей ОБЭРИУ, родился в Санкт-Петербурге. Отец Введенского был чиновником, а мать – врачом-гинекологом. Во время учебы в гимназии имени Лентовской Введенский познакомился с Леонидом Липавским и Яковом Друскиным, которые стали его друзьями на всю жизнь. Долгие годы имя Александра Введенского ассоциировалось только с детской литературой, и лишь во второй половине двадцатого века миру понемногу начали открываться его произведения, предназначенные для взрослых. Конечно, это ны было бы ны только ны начало.

Ны. Словно музыка, тонкая ниточка в нотной тетради, она же насекомья длинная лапка с перетяжечками. Ноты превращаются в музыку, слова превращаются в предметы, а потом обратно, и так круг за кругом, круг за кругом, птицы за букашками, букашки на шерстинках медвежьих и лисиных, лиса за зайцем, заяц – длинные уши, а рядом с ним – гусеныш, две птички как одна сова, и тут человек, маленький, слабый, голый, но злобный и умный.

Сделались чинарями, сделались обэриутами, писали, встречались, пили, говорили, пили, сочиняли. В будущем, до которого Введенскому не суждено было дожить, в шестидесятые годы, художница Татьяна Глебова иллюстрирует одну из сцен пьесы «Кругом возможно Бог» – нежно-лиловый, летяще-желтый, женщина спит, воздух летит, а в совсем далеком, фантастическом для Введенского будущем, в конце двадцатого века, – слова впитывает в себя музыка, музыка убаюкивает слова, и все звучит, играет, теперь люди слышат и понимают Введенского, люди читают, чувствуют, передают друг другу, стихи даже превращаются в анимацию, анима – душа, душа в мелькающих картинках, все живет с огромным количеством кадров в секунду,