Белый танец, или Русское танго - Михаил Константинович Попов
— Ты насчёт избы просил?
— Угу, — откликнулся шофёр.
— Напиши заявку. Похлопочу…
Август
У Петрухи была мягкая, стелющаяся походка. При другом раскладе с таким не худо ходить в разведку. Кто-кто, а Пляскин знал в этом толк. Кеды, маскировку, бронежилет — и в «зелёнку». Прошмыгнёт — никакой «дух» не заметит. На что он, Пляскин, — профессионал (возню ласточек в гнезде на Топилинском доме слышит), а и то чуть не «зеванул».
Вечерами по армейской привычке Пляскин чистил автомат. Вот в тот момент и возник Петруха возле полуоткрытого подсвеченного закатным солнцем окна. Возник рискованно и опасно. У майора, когда в руках оружие, срабатывала неведомая пружина. Она и в этот раз его подбросила, как патрон в патронник. Но в последний миг он пережал ее. «Отлично», — сказал он сам себе, зафиксировав реакцию. Так делалось всегда, когда возникала нештатная ситуация. А потом взялся за шомпол. Пляскин и виду не подал, что заметил крадущегося вдоль стены Петруху, что увидел его отражение в окне.
* * *
Задник избы запестрел свежим тёсом. Уже шесть венцов заменил Пляскин. Работа с домкратом шла неплохо. Особенно если Петруха подсоблял.
Изба заметно преобразилась. Задник пошёл в рост — крыша выпрямилась, точно поясница старухи после визита к костоправу. Изба как бы вся подобралась, напружинилась после долгой сомлелости.
Чтобы сподручнее было работать, Пляскин установил леса, точнее будет сказать — козлы. Нижние венцы ставил прямо с земли, средние — с них, с козел. А когда достиг перекрытия — тех связей, которые делили дом на два этажа — очередное бревно стал менять уже изнутри, с пола повети. Тут было прохладно, просторно, а главное — устойчиво, не то что на козлах. Они хоть и прочно стояли, а все же зыбкими казались. Правда, инструмент — топор, конопатку, долото и прочее — Пляскин по привычке нередко оставлял снаружи. Иногда приходилось бегать за всем этим, опускаясь по звозу. Но это случалось лишь тогда, когда свежее бревно уже занимало свою нишу. А так инструмент он брал через проём, благо, амбразура была — сам, пожалуй, пролез бы. И, подолбив или перепилив что-либо, нет-нет, да — уже машинально — совал долото или ножовку на козлы.
Там же, снаружи, у Пляскина стоял и домкрат. Для упора он использовал дедово лекало — колоду, на которой тот когда-то гнул полозья дровней. Колода была тяжеленная. Каждый раз, когда приходилось наращивать костёр из бревен, её требовалось поднимать. Хорошо, ручная лебёдка выручала — её тоже притащил Петруха.
Вот так Степан и работал. Целыми днями пилил, стучал, строгал, благо, сенокос закончился. А ещё слушал радиолу, которую перенёс из избы. Так и лились танго да блюзы вперемешку со стукотком да шуршанием стружек.
* * *
Колодец к августу обмелел. Воду теперь приходилось носить с реки. Пляскин опускался под угор обычно по переду, проходя мимо окон Василисы. Но после той перепалки стал ходить по задворкам. Там, правда, надо было идти мимо стана, где осели Веня и его «орлы». Однако Пляскин выбирал время, когда они уезжали на дальние пожни.
В тот день, по раскладу Пляскина, заготовители должны были обкашивать нижний луг, то есть находиться если не далеко, то на расстоянии. Но спустился под угор — сидят. Наскребли, видать, на очередное гулево и даже уже приняли, хотя оживления большого пока ещё не наблюдалось.
Подходя ближе, Пляскин заметил среди примелькавшихся физиономий молодого парня. Видел он его раз, причём не подробно, а почти мельком, но, по профессиональной привычке никого и ничего не упускать из вида, запомнил. Это был шофёр райкомовского газика. «Так вот, значит, кто манны небесной сыпанул! И даже дефицитной тушёнки не пожалел! Прямо Господь Бог! Эти керосинят. А он чаёк попивает. Богу, значит, Богово, а косарю — косарево», — усмехнулся Пляскин.
Степан прошёл мимо стана, словно там никого не было. Над застольем повисла тишина. Пляскин чуял, как в спину и затылок вонзились несколько пар глаз. Эти глаза могли налиться дурной кровью, и он решил дать острастку.
Подойдя к урезу воды, Пляскин поставил вёдра на песок, неспешно огляделся, поднял плоский камешек и, слегка выгнувшись, бросил его по поверхности воды. Это в детстве называлось «есть блины». Сколько там разошлось кругов, он не считал — много. Поднял другую плиточку, повторил. А потом поднял голыш. Камень был круглый — как раз под ладонь. Пляскин подкинул его, чтобы видно было Вене и его «орлам», а потом сжал. Из какого камня можно «выжать воду»? Да не из какого. А этот хрустнул, потёк меж пальцев и изошёл мелкой дресвой прямо под ноги. Пляскин не видел, что творится у костра, какие при этом у «орлов» физиономии. Но представить это не составляло труда. Они же не знали, что тот булыжник был заранее отожжён в печи. А Пляскин, естественно, об этом помалкивал. Это был его сюрприз, его маленькая военная тайна.
* * *
Августовский день подходил к концу. Закатное солнце, проникавшее через проём очередного венца, лежало на полу повети тонким, словно сусальное золото, листом. Заделывать нишу Пляскин решил поутру. А пока, просовывая через неё руку, собирал лежавший на козлах инструмент. Всё было тихо. Лишь слегка шуршала пластинка да робкий тенор жаловался на свою судьбу. И тут…
Пляскин не успел понять, что произошло. Боль была столь острой и внезапной, что он тотчас потерял сознание. И даже когда очнулся, тоже не сразу понял — всё его существо устремилось к больному месту. А почему больно — не думалось, на это просто не хватало сил. И только потом, после, когда попривык к темноте, когда уловил, что солнце уже закатилось, и, значит, он давно уже так лежит, до него наконец дошло. Рука в запястье была зажата сорвавшимся с домкрата бревном, вернее, не бревном — всем верхом стены. И, стало быть, он оказался в капкане. Мысль эта была какой-то сторонней, словно невсамделишной, потому что поверить в неё до конца не возможно. Как мог сорваться домкрат, если нагружал он его с запасом? Как мог сорваться домкрат, если перед установкой он, Пляскин, каждый раз проверял его на спусках и подъёмах? Как мог сорваться домкрат, если опору снизу и сверху он буквально ощупывал! Нет, сам по себе сорваться домкрат не мог. Значит…
Сознание хлынуло жаром. Пляскин дёрнулся, потянул придавленную руку, застонал
