Белый танец, или Русское танго - Михаил Константинович Попов
— Помнишь, тебя всё передразнивали… Трактор тогда появился… «Ссёпа! Ссёпа! Срактор приехал!» — кричал ты. Помнишь? Ты «т» не выговаривал. А теперь, гляжу, все в норме. Теперь у тебя аж два «Т»… Или пустая кобура? Ты, надеюсь, не арестовывать меня пришёл?
— Ты это… — милиционер наконец обрёл привычный образ речи. — Тут жалуются на вас, гражданин Пляскин. Стрельбу затеяли…
— Ну ты, Ванюша, даёшь! На «вы» да «гражданин»… Фу, как стыдно! Да рассупонься ты! Что ты, братец! А об этом давай не будем. Доложишь, что беседа проведена… Что осознал… Да мало ли чего этим, — Пляскин кивнул вниз, — померещилось. Допились… Вот и мерещится… Слушай их больше…
— Но проволока-то…
Проволока есть. Факт. Но это, Ваня, по закону. Это моя «двухсотмильная зона». Ты ведь человек государственный, — милиционер приосанился. — Сейчас наш брат, армейский офицер, демобилизуется. И каждому — заметь: каждому — положены отруба. То есть усадьбы. Документ на это есть. Ты не сомневайся. Просто ещё до вашего начальства не дошёл. А документ есть.
— Да? — недоверчиво, но в то же время и склоняясь, протянул старлей. — Ну, ежели так… — он малость оживился. — Это ты с директором тогда утрясай. Мое дело закон блюсти, порядок наводить.
— Конечно, Ванюша. Я вижу, ты службу знаешь. Правильно её понимаешь. Соответственно званью.
— Ну, а как ты? — ещё больше оживился старлей. — Говоришь, тоже служил… И где?
— Да в разных местах, — махнул рукой Пляскин. — И близко, и далёко. По всей земле. Теперь вот здесь буду… — и сам себя оборвал. — Ну, ладно. Чего мы стоим? Давай в избу! Сейчас чего-нибудь сообразим! — и при этом выразительно щёлкнул по горлу.
— Ты это… — запротестовал милиционер. — Мне нельзя.
— Да брось ты, Ванюха, — сказал Пляскин и обнял его за плечи. — Столько лет не виделись…
Не успел Топилин слова сказать, как очутился в передней да вдобавок прямо за большим овальным столом. Пляскин тотчас убежал на кухню. Гость огляделся. Он забыл уже, так ли всё здесь было прежде — в пору их со Стёпкой детства, но, наверное, так. В деревне редко меняют обстановку. Как поставят, так и стоит весь век. Справа от овального стола, покрытого льняной скатертью, стоял старинной выделки шкаф, рядом с ним — буфет. Слева в простенке темнел комод. А выше его в углу блестел золотым окладом Никола-Угодник.
— Не спёрли, — кивнул старлей на икону, когда Пляскин появился с тарелками. — А то тут все избы, говорят, переворошили. Сколько протоколов исписано. А где там найдёшь… Они, мазурики, зимой промышляют. А у нас и транспорта нет. Ищи ветра в поле.
— Давно служишь-то? — опять из кухни крикнул Пляскин.
Топилин не ответил. Озирая переднюю, он увидел в дальнем углу на спинке стула офицерский мундир. Не зря, выходит, говорили. На мундире три ряда колодочек. Две Красные Звезды, орден Красного Знамени. Какие-то медали — не смог по цвету ленточек разобрать.
— Давно служишь-то? — переспросил Пляскин, внося очередную порцию тарелок.
— Да пятнадцать годков, — сглотнув набежавшую внезапно слюну, ответил Топилин, и при этом вытер влажную ладонь о грудь. — Пятнадцать… А здесь, на стройке, вторую неделю. На усиление бросили… Из райцентра… А ты? Совсем вышел?
— Подчистую, — хохотнул Пляскин и уселся напротив.
На столе двумя свежими пятнами сияли помидоры и огурцы. Сбоку — рыбник, с другого — кружочки копчёной колбасы. Пляскин достал откуда-то из комода армейскую фляжку:
— Был у нас старшина в учебке. Ещё из фронтовиков. Душевнейший мужик. Ежели бы не это дело — маршалом ему быть, не иначе, — Пляскин хмыкнул, с ходу подкрутил невидимый ус, явно изображая того служивого, насупил брови и загустил голос: — «Выпить-то? Не знаю… Ну, рази, одну умрашку». Это он так рюмашку называл, — уже выходя из образа пояснил Пляскин: — То ли, значит, от ума, то ли от смерти, — и добавил, снова всхохотнув: — А в рюмашку ту макалюха помещалась.
Пляскин плеснул в стаканы до половины.
— Ежели что — разводи, — показал он на графин с водой.
Топилин помешкал. Но не потому, что не знал, разводить или нет — вообще приниматься ли. А потом решился. Середина недели. До аванса в посёлке ещё далеко. Бойни, стало быть, не предвидится. Так что в случае чего — и заночевать можно. И с этой мыслью он взялся за стакан.
— Ну, за встречу, Ванюша!
— Со свиданьицем, Стёпа!
Спирт обсушил нёбо, ожёг гортань, обтёк жаром нутро.
— Валяй огурчиком, Ваня. Или помидорчиком… Ишь, цвета-то — как в Афгане, красное да зелёное. Но там так, — он сшиб кулаки. — А тут в один рот… Впрочем, и там в рот… В рот пароход…
Топилин ничего не понял, но чтобы поддержать разговор, кивнул на тарелку:
— Неужто сам вырастил?
— А то нет! — откликнулся Пляскин. — Видел у меня напереду теплицы?
— Как же! Как паруса, смотрю… Весь перёд уставил. Там, поди… — начал было одно, но закончил другим, — …греет?
— Ещё бы! Ведь угор. Южный склон. И от ветра прикрывает, и солнышко всё мое. Да и влага держится. Знаешь, сколько я собрал?
— Откуда?
— Неужели в посёлке не слышал?
— Говорю же, две недели…
— А помидоры ел?
— Ел. По правде, ещё удивился: здесь — и так рано.
— А вид не удивил? Ведь один к одному.
— Да-а…
— Так они же отсюда. Из моих теплиц… Я с вашим орсом договор заключил и всю первую партию им продал.
— Вон оно как! — искренне удивился Топилин. — Дак это же сколько?… — милиционеру очень хотелось узнать о выручке, но он опять отвернул в сторону: — …сколько собрал?
— Да, считай, полтонны.
— Ого, — вытянул шею милиционер и, уже не чинясь, выпалил: — Так это сколько же огрёб?
— Сколько есть, Ванюша, — усмехнулся Пляскин, — все мои. А если любопытно, загляни в орс. Там задокументировано.
Топилин сконфузился.
— Да не… Я не к тому. Чего заходить… Я так…
— Да и то! — одобрил Пляскин. — Ты лучше угощайся. Небось, купил-то — не распробовал. Цена-то — ого!
— Да, — опять забываясь и не улавливая подвоха, откликнулся старлей. — Цена кусается.
— Ну а ты как думал? — мягко срезал Пляскин. — Я цену дал, да орс ваш своё добавил. Вот и набежало.
Топилин перестал жевать.
— Думаешь, Пляскин — рвач, хищник. Зря, Ваня. А знаешь ты, во сколько мне обошлась рассада? Её же с юга доставили. Из самого Ташкента… Я там в госпитале лежал… Теплёнькую, крепенькую… А это — самолёты, машины, утепление…
Пляскин снова взялся за фляжку.
— Э, Ваня, давай-ка лучше
