Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина
В селе сразу за маслобойней увидал огоньки лекарни. Не спят! Всполошил фельдшера, еле выждал, пока тот наденет калоши и макинтош. Вдвоем, никого более не сообразив захватить, понеслись улицами села, обгоняя друг друга, с холма пришлось съезжать на четвереньках, потоком шла вниз вода. Первым влетел в весовую десятник, за ним дошагал, хрипя и харкая на пол, фельдшер. Бросились к мешкам. Тела мальчика не было.
Утро над Подколозным стояло перламутрово-нежное. Дождь ушел сквозь песчаную почву, как и не было топи. В глинистых низинках набрались лужи и болотца с рогозом по краям знатно пополнились водою. Едва развиделось, подняли мельника. Тот ночью уходил в село, а вернулся лишь под утро, сердился, что подняли, ничего не видел и мельницу ночью не заводил. Сторож все повторял, никак не мог десятник в весовую зайти, дверь весовой с вечера заперта, сам проверял. Сторож и слышать не хотел, что просмотрел, поминал ичетиков и крестился. Родион думал, его самого на смех поднимут с поднятой напрасно тревогой. Но Крахмалов и мельник восприняли рассказанное куда как серьезно.
Лагерь артельщиков снялся, оставив после себя мятую траву, жженые пятна кострищ. Нескольких припозднившихся в трактире и догонявших артель встретили у причала. Те уверяли, что рядчик с сыном ушли первыми, вдвоем, вчера часов в пять пополудни, и гроза, должно быть, застала их в пути или вообще не догнала. Ночное происшествие очередь на мельницу не оборвало. Родион не мог себе ответить, чего больше хочет: просто увидеть мальчишку живым и здоровым или схватить за плечи и трясти, и спрашивать, люди ли вы.
Несмотря на события, откладывать отъезд купец не стал. Посуровел лицом, был резок с приказчиками. Велел ухо востро держать и выяснить, где нынешнюю ночь провел прежний хозяин мельницы и куда теперь отправилась артель строителей, не к нему ли. Перед самым отъездом, буквально застав в дверях, посыльный с почты принес письмо Родиону Тулубьеву. Во втором своем письме, так и не получив ответ на первое, Валечка писал, что угорел, обжегся и находится в лазарете.
1905. Голова Саввы
«Г.И.Х.С.Б.п.н.
За сим эпилог раба Божьего.
Как принято писать в старинных романах, коли вы ныне читаете эти записки, стало быть, письмоводца Дормидонта Оленева нету в живых и укладку его в корабельном сундуке обнаружил не чужой человек, как тому и надлежало быть. Причиной смерти послужил гнев ли князя, усиление болезни или возмездие монахов. Неважно что. Но долг свой чудак Дормидонт выполнил – поведал князю обо всем неслучайно увиденном. И как опасался прийти на доклад, и как боялся, что сочтут сумасшедшим да прогонят, и что князю предстоит усыпальницу одному сыну строить, а другого укрывать от гнева императора. Князь возмутился, не без того, но после плакал вместе со своим глупым слугою. Сказал, что отпускает меня, дает отставку и провожает на покой с достойным жалованием до конца дней моих, а семье положит пансион для безбедного существования и после моей смерти. Князь был очень трогателен и заботлив. Конечно, теперь, после столь откровенного разговора, нам было бы трудно делать вид, будто мы оба ничего не знаем. Князь оставил гнев свой потому, что и сам знал правду: проклятие княжеского рода Ю. существует.
После признания князю и наших с ним слез меня вновь навестил монах Савва. Это был престранный визит и ошеломительное зрелище. Монах держал в руках собственную голову и рассказывал, что ее отделят от остального его праха руки неправедных. И произойдет надругание в годину великого неверия, великого попрания, великого исхода. Народ наш снова будет стоять у трех дорог: мира, войны и сомнения. А после обезглавленный Савва станет ждать момента воссоединения головы и тела. И поражающее зрелище настигло меня по его воле: я вдруг увидел голову Саввы закопанной в землю и произрастающий цветок из его головы. Красный цветок. Зелень на монашеской голове и венчающий ее цветок, как пробившийся росток на луковице, смотрелись так потешно, что я рассмеялся. Давил свой смех и все же не стерпел. Но самое любопытное, монах нисколько не обиделся и сам рассмеялся. Вид смеющейся в руках человека собственной его головы сломали неуместный мой смех.
Сообщив столь невмещаемые в сознание сведения, монах как обычно, не сходя с места, не отворяя дверей, покинул секретарскую вместе с головою в руках.
Более и я во дворце не бывал. Так как миссию свою выполнил. Не знаю, как объяснил князь княгине внезапную мою отставку и выдворение, а впрочем, возможно, и не счел нужным ничего объяснять. Уверен, княгиня вспоминала о моем существовании лишь при виде валенок и фуфайки. Имущество мое доставили по месту проживания. Ничего ценного я не имел, кроме нескольких книг и двух подарков князя: чернильного “Регуляра” системы Ватермана с капиллярной подачей и пароходного старинного сундука. Пароходный сундук, стоявший в ногах под столешницей бюро-конторки, раскрывается в комод, поэтому путешественнику нет необходимости распаковывать вещи, они уложены. А из комода с полочками, отсеками, выдвижными ящичками, с крохотным зеркалом-псише, эбеновыми столбиками и фигурками трех обезьян из слоновой кости легко складывается обратно в переносной багажный сундук. Удобная вещь. Одному человеку поднять его трудно, но возможно. Для простоты ношения с двух сторон приделаны гладкие бронзовые ручки; вдвоем подобную умную вещь нести сподручнее. Но сколько бы человек ни грузило комод-сундук в экипаж, в вагон, на корабль, один лишь его хозяин знает о секрете: ящике с двойным дном в потайном отделении. В том скрытном месте я держал свои записи, улики окружающей жизни, истории Хранителей из Несговорчивого Кабинета. Вслед за монахами и я уличаю, призывая вас во свидетели: вам предстоит пережить страшные времена, вам предстоит бороться с пустотой и хаосом. Так будет. А вашему покорному слуге предстоит выдержать уход на покой. Уход в мир иной – дело не легкое.
С отставкой не всякий справляется. Осознание ненужности точит сердце как термиты дерево. Но прежде полной отставки, полного фиаско и полного эпилога р. Б. Дормидонт поведал историю Хранителей времени, времен, прошлого и будущего, укрыв записи в потайном ящике сундука-комода и завещав его московскому племяннику – единственному наследнику по
