Дилемма Кантора - Карл Джерасси
3
— Где ты был, Джерри? — спросила Стефани, секретарь Кантора, — профессор Кантор хочет тебя видеть.
— Профессор? Я думал, что он вернётся из Бостона только сегодня днём.
— Он сел на самолёт прошлой ночью и был здесь ещё до моего прихода сегодня утром.
— А что случилось? — спросил Стаффорд.
— Он у себя, — Стефани кивнула головой в сторону кабинета, — лучше зайди сразу, я никогда не видел его таким возбуждённым.
— Входите и закройте дверь, — Кантор указал на один из стульев, стоящих напротив его стола, — не знал, что Вы блюдёте рабочие часы банкира.
Стаффорд не возражал против подразумеваемой жалобы, более того, он был благодарен за то, что она была сформулирована в терминах, которые у Кантора сошли бы за юмор. В отличие от большинства членов его исследовательской группы, Кантор не был "совой". Стаффорд и остальные члены группы Кантора полагали, что он проводит вечера, изучая литературу в своей области. Но Стефани, его секретарша, и очень немногие другие знали: он всегда был в своём офисе к восьми утра и ожидал, что его коллеги будут на связи. Аспиранты в большинстве вузов, как известно, поздно встают и работают намного дольше традиционных часов отхода ко сну. Кантор не возражал против того, чтобы они работали допоздна; он даже поощрял это. Но он также хотел, чтобы они были на работе, когда он сам был там. Стаффорда по-прежнему не волновала рутина, и, когда это было возможно, он пытался бороться с системой.
— Не банкира часы, Айси, — ответил Стаффорд, — постдока. И только когда Вы уезжаете из города, да и тогда лишь изредка.
На лице Кантора появилась лёгкая улыбка. Стаффорд знал, что он любимец профессора и что ему разрешена определённая доля легкомыслия, при условии, что она проявляется наедине. Для американского профессора Кантор был необычайно формальным. Он также был очень закрытым человеком. С момента его развода, почти двенадцать лет назад, он ни разу не пригласил к себе домой ни одного студента, даже Стаффорда. Жена Кантора обычно устраивала большой фуршет из индейки для всей группы на День Благодарения, день открытых дверей в канун Рождества, время от времени небольшие посиделки для жён иностранных сотрудников — но эти события принадлежали прошлому, которого его нынешние студенты уже не помнят.
— Я думал, что Вы будете не раньше полудня, Айси.
Кроме Стаффорда, никто в лаборатории никогда не называл Кантора "Айси" в лицо. "Профессор Кантор" или, иногда, "Проф" было установленным этикетом. Только посторонние или равные ему профессионалы называли его Кантором. Никто не помнил, когда Стаффорд присоединился к этому избранному клубу. И не то, чтобы его специально приглашали, просто однажды он оказался там. — Как прошёл Ваш доклад у Краусса? Вы их впечатлили?
Кантор повернулся в кресле к окну, боком к Стаффорду. У него был эффектный профиль с большими кустистыми бровями и большим носом, который одни называли семитским, а другие утверждали, что он напоминал им профиль на греко-римской монете, тщательно причёсанные довольно длинные волнистые волосы, темно-каштановые с оттенком седины. Они подвивались у воротника и частично скрывали его большие уши. Его губы были полными и всегда влажными. Все ещё глядя в окно, Кантор сказал: — Они разразились громовым, — он сделал паузу для эффекта, — смехом.
Сказав это, он тут же прокрутился в кресле в сторону Стаффорда. Это был один из его трюков, позволяющий застать врасплох собеседника. Кантору это удалось: на лице его ученика отразилось недоумение: — Смехом?
— Да, смехом. Настоящий взрыв… как только зажегся свет. — Стаффорд на мгновение растерялся. Ему было трудно осознать это по нескольким причинам. Во-первых, он не мог себе представить, чтобы хоть одна из безупречных речей Кантора когда-либо была встречена смехом, Кантора, который никогда не произнёс ни шутки во время своих лекций… И, во-вторых, даже если бы случилось невообразимое, и профессор на трибуне снёс бы яйцо, это было так несвойственно для него — раскрывать, как сейчас, такое личное унижение.
Кантор кивнул: — Ты выглядишь, должно быть, также, как я тогда. Я был ошеломлён. Но потом, взглянув на зал, я понял, что они смеялись не надо мной, а над чем-то позади меня. Знаешь, что я увидел, когда обернулся? — Стаффорд отрицательно покачал головой. — Кажется, ближе к концу я так увлёкся, что вместо того, чтобы делать отметки на плёнке оверхеда, я начал рисовать на самом экране. Когда я выключил оверхед и в комнате зажегся свет, на экране остались все эти черные и красные записи.
— Боже мой, Айси, — воскликнул Стаффорд, — Хотел бы я это увидеть! И что Вы сделали?
— Мне было так стыдно, что я достал свой носовой платок, плюнул в него и начал тереть одну из записей. Конечно, я только начал всё размазывать, что вызвало ещё больший смех. Но затем, Джерри, — Кантор поднял правую руку, чтобы остановить смех Стаффорда, — Краусс вскочил со своего места и сделал то, чего я никогда не забуду: он подбежал и схватил меня за руку. — "Не чистите экран, — сказал он, — просто подпишите его. Мы всегда можем повесить новый, а этот доклад войдёт в историю". И тогда все начали аплодировать, Джерри, все встали и зааплодировали.
Стаффорд был впечатлён. Он никогда не видел, чтобы Кантор так откровенно говорил о себе, чтоб демонстрировал такую гордость, исполненную энтузиазмом, а не холодной строгостью.
— Должно быть, Вам это понравилось, Айси, особенно от Краусса.
— Да, но это ещё не всё. После доклада, когда мы остались наедине, он сказал, что такая идея приходит в голову учёному только раз в жизни, как двойная спираль Уотсона и Крика. Конечно, он преувеличил. Но знаете, что он ещё сказал? — Кантор не стал ждать ответа, — Он сказал: "Они не получали Нобелевскую премию годами. Но Вы, — сказал он, — если только Вы сможете придумать эксперимент…" — было непонятно, это пожелание или вызов.
— У Краусса были какие-нибудь предложения по поводу эксперимента?
Ответ Кантора был мгновенным:
— Конечно, нет. Ни он, и никто из тех, с кем я разговаривал во время поездки. Всё, на что они были способны, это обычные аргументы, как будто я сам не обдумывал их десятки раз. Я прекрасно знаю, что метастазы — это не просто свойство злокачественных клеток, распространяющихся из органа в орган. Лимфоциты, наша естественная защита, также проникают в другие ткани, но там это спасает жизнь, а не забирает её. — Сам того не осознавая, Кантор переключился на чтение лекции, — Никто
