Центр принятия и адаптации - Ольга А. Дмитриева
Но у Тео эти воспоминания были. Федор увидел глазами Тео, как они пришли домой. Как включился свет. Как он целовал Риту, засовывая язык ей в рот. Как она смотрела ему в глаза не моргая. Она не улыбалась. Она всегда нежно улыбается, когда смотрит в глаза Федору.
Федор одновременно злился и возбуждался.
…Перестань, я не хочу, чтобы ты это видел!..
Голос Тео звучал сдавленно, но он сам не мог отвлечься от своих воспоминаний.
Рита легла на кровать прямо в одежде. Федор не мог припомнить, чтобы она садилась на кровать в одежде. Тео раздевал ее и то целовал, то кусал каждую оголенную часть тела. Он перевернул ее на живот, как вещь, и раздвинул ноги. Она была такая мягкая и горячая и не делала вообще ничего. Но когда он вошел в нее, она стонала. Не так, как обычно, а прерывисто и очень высоким голосом. Почти лишала. Тео сжимал ее с такой силой, которую Федор никогда в них не чувствовал. А потом он кончил и упал на нее.
…Федя, перестань, пожалуйста, хватит!..
Рита дрожала под весом Тео, и Федор сам начал дрожать. Тео неуклюже поцеловал ее в щеку. Она была мокрой. Тео отключился.
* * *
На верхнем берегу Озера между тротуаром и беговой дорожкой стоят лавочки и качели. Воздух стал совсем темным, горожан видно, только пока они держатся под нимбами фонарей. Бегун, одетый во все фиолетовое, с белой повязкой на голове, резко разворачивается и бежит в лес. Он бежит сквозь кусты, по жухлой траве, проваливается в ямы, но очень быстро, не останавливаясь и не обращая внимание на то, что его аккуратный костюм цепляется за сухие ветки. Он бежит и бежит, пока не выбегает на полосу земли, зачищенную от растений, и не врезается в толстую стеклянную стену. Ночью ее совсем не видно, несмотря на то что на ней уже появились граффити. Федор больно ударяется плечом и падает на сухую землю под стеной. Он встает, делает пару прыжков назад и ударяется еще раз. ЕМУ так больно где-то в районе ребер, что он перестает ощущать присутствие Тео.
Впервые в жизни он по-настоящему злится на то, что принял его и пустил в свое сознание и в свое тело так глубоко.
* * *
Молчание перед «Закатом».
Как Светло-зеленые уничтожают дух Города
Я не знаю, как долго будет доступна эта статья, сколько человек успеет ее прочитать, у скольких человек вообще есть доступ к городскому интернету. Это не так важно. Когда-то количество прочтений текстов служило индикатором успешности авторов. Журналисты стремились, чтобы их тексты прочитало как можно больше людей. Часто в текст была встроена реклама. Иногда даже гонорар автора зависел от количества прочтений. Потом это стали считать нарушением этики…
Я зря трачу столько времени на рассказы о прошлом. Возможно, блог будет доступен несколько часов, а то и несколько минут. И если кто-то и наткнется на этот текст, ему придется потратить часть этого времени на исторический экскурс. Хотя… Это может и спасти текст. Воспоминания. Они же так важны сейчас.
Этот текст — воспоминание.
Свобода высказывания никогда не была выгодна власти. Но журналистам во время моего взросления все-таки жилось легче. Они знали, что их тексты востребованы, даже если сталкивались с давлением. Теперь же журналистику фактически запретили. Вы скажете: мы с утра до вечера слушаем Городское радио. Но о чем там говорят? Журналистам просто не о чем говорить. Они отрезаны от внешнего мира. Большинство локальных тем под запретом. Способы распространения информации сократились до минимума.
Я не отрицаю конец света (простите, но я просто физически не могу использовать дурацкие эвфемизмы Светло-зеленых). Я не отрицаю конец света. Это было бы сумасшествием. Я чувствую его. Я чувствую, что с каждым днем дышать чуть-чуть сложнее, как будто я ночью поднялась в горы. Я каждый день засекаю, на сколько выходит солнце над куполом. (Вчера «условно световой» день продлился 5 часов и 47 минут. Еще прошлым летом световой день длился до 13 часов.) Я вижу, что произошло с растениями. Я хотела бы видеть, что происходит с другими городами.
Мы столько лет боролись за то, чтобы жить в свободном пространстве. Мы гордились нашей системой. Нашим подходом к управлению. Тем, что голос каждого учитывается. Тем сложнее мне признавать, что в конце концов все идеалы, в которые мы верили, оказались преданы.
Сколько всего нам сейчас нельзя делать, и у нас даже нет возможности оспорить эти запреты. Да, руководство города настаивает, что признанную политику поддержало большинство. Что ж, доверимся опросам.
Но, во-первых, большинство не значит все. Диктатура большинства тоже диктатура.
Во-вторых, насколько это мнение устойчиво? В каком состоянии люди отвечали на вопросы? Возможно, если бы прошло больше времени или у нас было больше информации, мы могли бы сделать другой выбор?
Принятая политика не предполагает обратного движения.
Мы уже не можем открыть купол. Это будет слишком рискованно.
По крайней мере, так они считают в мэрии.
Мы уже не можем отказаться от стратегии «продления жизни», потому что борьба за выживание будет требовать ресурсов, которых у нас больше нет.
По крайней мере, так они говорят.
Но главная проблема не выбор, который мы сделали, а решение не обсуждать этот выбор после того, как он был сделан. И, как следствие, не обсуждать все выборы, которые проистекают из этого выбора. И, как следствие, не обсуждать наши личные переживания. Потому что они могут пойти вразрез с «Решением» и сломать общий «Фокус».
Два раза в неделю я встречаюсь с психотерапевткой. Сейчас их принято называть консультантками. Но раньше это были психотерапевтки или психиатрки, и они помогали людям с ментальными проблемами.
Даже в ее кабинете я вынуждена скрывать свои настоящие чувства.
Мне не сложно. Я могла бы это делать.
Я могла бы не писать в блог, потому что прекрасно знаю, что скоро его закроют и что у меня будут проблемы.
Но мне больно, когда я думаю о том, что свои чувства вынуждена скрывать не только я, но и другие персоны. И у многих нет возможности и сил сказать о своих чувствах открыто даже на встрече с психотерапевткой.
Ничто не поддерживает в минуты страха так, как ощущение, что то же самое переживает кто-то еще. Мы потеряли не
