Закрепщик - Алексей Юрьевич Колесников

– Придурком называть не буду.

– Этого я не забуду, – срифмовал я, надеясь, что Мельник включится в игру. Но он только хлопнул меня по плечу.

Трогательным был Григорий Александрович. Я даже решил, что компенсирую ему потери, если продам бриллы, но вечером, естественно, передумал.

А утром, сидя на унитазе, я прочёл новость: «В Рябиновке бои».

Рядом находится посёлок Красный холм, граничащий с Украиной. Ночью туда прорвалась разведывательная группа из двадцати пяти диверсантов. Завязалась перестрелка. Оставшиеся в живых отошли в Рябиновку. К новостной публикации было прикреплено видео со стреляющими из-за дома военными.

Я долго пытался сопоставить два этих понятия: перестрелка и Рябиновка – место, где всё у меня было впервые. Задача оказалась неподъёмной.

Вспомнилось самое первое первое сентября. Родители нарядили меня в костюм тройку, дали гладиолусы, показали, где держать, чтобы не сломались, и отвели в школу. На линейке выступал директор, потом какой-то мужчина в тёмных очках и наконец-то из колонок такие же дети как я, только более талантливые, затянули «Учат в школе». Здоровенные одиннадцатиклассницы, одетые как артистки из перестроечных клипов, провели нас вокруг стадиона и ушли курить за тир. После состоялся первый урок, на котором не заставляли писать и читать; учительница рассказывала о значении книги в жизни каждого человека.

– Серёжа, скажи нам: для чего нужно читать?

Мальчик долго не решался, скручивая в валик край пиджака, а потом наконец-то сознался:

– Не знаю.

– Может быть, для того чтобы становиться лучше, Серёжа, а? Как думаешь? Серёжа, подними голову. Ну подними! Чего ты испугался? Не бойся, Серёжа. Ты согласен со мной?

Серёжа тихо заплакал, вжимаясь в пиджачок.

Мне было жаль его, и я тоже не знал, зачем читать книги.

После урока нас отпустили домой. Я очень устал из-за жары, пережитых впечатлений и узких туфель. Хотелось поесть и посмотреть телевизор. Я заметил, что встречные разглядывают меня внимательно и ласково. Сняв бабочку, я сунул её в карман – не задохнётся, не настоящая. Пыль липла к туфлям, пахло прелою травой.

Дома шла работа. Родители тогда ещё строили дом, поэтому повсюду сновали друзья отца – строители. Сам он сидел на крыше и со свистящим звуком прибивал шиферный лист.

Это был наш дом, то место, где я должен был вырасти, а родители состариться. Главная точка на земном шаре.

– Ученик пришёл, – объявил один мужик, закуривая.

– Иди ешь, – скомандовал отец, – мать картошки поджарила.

Есть перехотелось. Я сел на перевёрнутое ведро, положил пиджачок на коленки и стал следить за работой. Вскоре отец слез с крыши, о чём-то поспрашивал меня и ушёл к мужикам, которые в тени сарая стояли толпой над деревянным стулом. Из их угла пахло свежим огурцом.

– Есть иди! – приказал опять отец.

Я направился в дом с одной-единственной готовой комнатой, как слышу – плач. Не плачь, а писк! Кошка!

Я обошёл дом, заглядывая подо всякие тряпки, вёдра с присохшим раствором и всё такое укромное – ничего. Сходил в погреб, осмотрел сливную яму, корыто с водой, вышел на огород. Вернувшись в исходное место, я вновь прислушался. Мужики говорили громче и матерились. Это мешало.

– Кошка где-то плачет, папа.

– И пусть.

– Она сильно плачет.

– Где?

– Не могу найти.

В тот день отец выложил дымоход из красного кирпича. Он торчал над крышей, как палец великана. Кошачье существо плакало оттуда.

Задрав головы, мы смотрели на дымоход. Кошка кричала с самого дна дымохода.

– Только разбирать.

– Может, крюком каким подцепить и вытянуть? А ну, дай верёвку!

– Нет. Только разбирать, – возразил отец.

Начались споры. Большинство считало, что ломать дымоход из-за кошки глупо. Мужики толковали. Горячились, курили, рисовали палками по песку.

– Не ругайся! – прикрикивал отец на того или иного мужика, услышав маты.

Мужики пробовали совать в дымоход верёвку в надежде, что кошка вцепится когтями, искали способ вынуть нижние кирпичи, но всё сводилось к тому, что придётся разбирать конструкцию. Или, как сказал один седой мужик, мешок бензином облить, в дымоход палкой затрамбовать и спичку бросить.

– А снизу нельзя её вытащить? – спросил я, услышав это предложение.

– Никак.

– Может, подождать, пока сама?

– Сама никак.

В общем, я всерьёз испугался, что кошку или сожгут, или она там сдохнет от голода. Я всё стоял под яблоней и ждал решения. Его принимал отец.

– Ты иди обедай, – сказал он мне, в который уже раз. – И переоденься заодно.

– Ага, сейчас, – соврал я, заподозрив худшее. – А дымоход долго разбирать? Это дорого?

Отец не отвечал. Высокий, сильный, в драных джинсовых шортах, с широкой, густо поросшей чёрными волосами грудью, смуглый и пыльный, с густыми капельками пота на лбу.

Все мужики занимались покрытием крыши, а отец возился с дымоходом. К вечеру, когда солнце, и само измучившееся, и измучившее нас, уплывало за дубовый лес, отец вынул замусоренного чёрного котёнка, ещё вчера, видимо, слепого. Он недовольно пищал и царапался. Мама напоила его молоком, а один из мужиков предложил половинку котлеты. Котёнок полизал молоко, понюхал какую-то травку и улёгся спать. (Целые сутки спал.)

Пошёл дождь. Котёнка я отнёс в дом на тряпку.

Его судьбу я не помню. Столько их передохло от клещей и собачей ненависти. Их в деревне никто не считает.

В тот день мужики разошлись по домам поздно. Особенно долго отцу пришлось выпроваживать того мужика, который предложил идею с мешком. Он был очень пьяным и всё обещал, что скоро поднимется и пойдёт. А сам сидел и сидел.

Разобранный дымоход выглядел как сломанный зуб или неумелая работа. И подумать было нельзя, что это памятник состраданию.

Утром отец приступил к его восстановлению.

Наш дом дышит через этот дымоход уже двадцать лет. Сейчас лето и у него каникулы.

Сколько случилось всего в этом доме. И теперь, быть может, его стёкла вздрагивают от автоматных очередей, покрытая тонким слоем мха шиферная крыша трескается от пуль. Кто-то топчет аккуратные мамины грядки, обустраивать которые я в этом году не поехал, а больше помочь и некому.

Отец трубку не взял. Мама ответила, но не сразу:

– Лазят по посёлку, как собаки. Наших нет. Даже полиции нет. Отец рвётся пойти воевать с лопатой, а я не пускаю.

– Блядь, это же не кино! Пусть ещё в штыковую с отвёрткой пойдёт. Держи его за шиворот, пожалуйста.

– Слышишь: стреляют?

– Нет.

– Если к нам заявятся – кормить не буду.

– Мам, вы только не геройствуйте. Ваш подвиг стране не пригодится. У неё своих полно.

– А кто будет геройствовать? Ты? Вон твой одноклассник Илья Мочалов – добровольцем пошёл, а ты что?

– Илюша