Честь - Жамбын Пурэв
Эти слова немного охладили пыл доктора, и он, опустив голову, виновато произнес:
— Извините, погорячился. Я готов выслушать все, что вы мне сейчас скажете.
— Я знал, что парень ты умный. Ни при какой беде не надо терять голову. Давайте спокойно все обсудим. Прошу тебя, Санжажав, не волнуйся.
Гунгажав постукивал карандашом по столу, словно хотел сказать: правильно, Шаравдо, правильно.
— Отчего же все-таки подохли те двенадцать лошадей? И почему все сразу? Как ты считаешь? — спросил парторг.
— Скажу откровенно и думаю, что у вас нет оснований сомневаться в правдивости моих слов. Я использовал при лечении сапа свой собственный, еще никому не известный препарат. Но в этом особой вины я не вижу. Все равно те двенадцать, вернее, семнадцать лошадей сдохли бы, а в хозяйстве они были совершенно непригодны. Я, конечно, не рассчитывал, что эта сыворотка погубит их. А опыты я провожу уже несколько лет. И не собираюсь их бросать, хотя должен сказать заранее, что меня еще не раз может постичь неудача. Зато потом мы получим возможность излечивать сап.
— Постой, — перебил Санжажава директор, — мы вовсе не ставим тебе в вину твои опыты. Это дело нужное, черт тебя возьми. Мы готовы тебя всячески поддержать. Только вот что я хочу у тебя спросить: почему ты нам ничего об этом не говорил? Ведь речь тут идет о государственной собственности, а администрация госхоза — представитель государства.
— Да разве вы разрешили бы мне?
— Почему бы нет?
— Эх, товарищ директор, простых вещей вы не понимаете. Нет у вас такого права. Ведь лошади-то государственные. Разрешить мне могли только высокие инстанции. Вот и пришлось пойти на риск. Я рассчитывал, что в случае удачи все само собой разрешится.
— Разве нельзя было обратиться в те самые инстанции, о которых ты сказал? Неужели это так сложно?
— А кто бы вместо меня здесь работал, если бы я стал по своим делам в Улан-Батор гонять? Вы первый бы воспротивились.
Перед уходом парторг с директором посоветовали Санжажаву:
— Работай спокойно, а к этому вопросу мы еще вернемся.
— Поймите, товарищи, я старался делать для госхоза все, что в моих силах. Так неужели мне могут запретить мои исследования?
— Постараемся решить этот вопрос по всей справедливости, — ответил Гунгажав, — учитывая, разумеется, государственные интересы. Ты, Санжажав, не беспокойся. Работа у всех у нас нелегкая. Надо уметь преодолевать трудности. И еще советую тебе — распланируй свое время так, чтобы ты мог хоть немного отдыхать. Мы вовсе не хотим, чтобы всеми уважаемый доктор превратился в ходячую тень.
Домой Санжажав возвращался с легким сердцем. А Шаравдо и Гунгажав долго еще сидели в кабинете и думали об одном и том же. Первым заговорил парторг:
— Товарищ директор, это ведь очень важная проблема! И просто так, одними разговорами ее не решить. Давайте запросим центр, пусть пришлют нам компетентных людей. Они помогут нашим специалистам. Галсандагва тоже занимается исследовательской работой.
На том они и порешили. Узнав об этом, Санжажав обрадовался — возможно, сюда приедут его бывшие преподаватели. Вот было бы здорово!
* * *
Санжажав еще ощущал слабость во всем теле, но сидеть дома больше не хотел. Несмотря на советы врача и уговоры Долгорсурэн, немало пережившей за эти дни, он вышел на работу. Первым долгом он решил съездить в отару, а пока ему готовили лошадь, зашел к себе в лабораторию. Тут и нашел его Намдак-гуай. Он сел на краешек стула и долго мялся, задавал всякие вопросы, прежде чем решился спросить о главном. Наконец он набрался духу:
— Сынок, что же это такое творится? Что у тебя происходит?
На добром морщинистом лице Намдака были растерянность и беспокойство.
— А что?
— Разве ты не знаешь? На ферме только и разговоров о том, как ты коней загубил. Правда это?
Чувствуя, как вздуваются вены на висках и каким тесным стал вдруг воротничок, Санжажав встряхнул головой, будто хотел сбросить с себя невидимую тяжесть.
— Так и говорят, что загубил? Конечно, это правда. А разве вы не знали? — Он криво улыбнулся.
— Что — правда?
— А то, что я лечил лошадей от сапа и многие из них подохли. Вот и все.
— Как же так, сынок? Беда какая! Почему же они подохли?
— Я хотел их вылечить, приготовил сыворотку. Но одни от этой сыворотки выздоровели, а другие подохли.
— Вот это уже другой разговор. А Дондок сказал, что ты нарочно их загубил. На собрании сказал, и все там тебя ругали на чем свет стоит.
— Что поделаешь!
— Нельзя так, Санжажав, — сказал Намдак-гуай с тревогой в голосе, и Санжажав поспешил успокоить его:
— Да вы не беспокойтесь за меня, Намдак-гуай! Как говорится — на чужой роток не накинешь платок. Опыт мой удался только наполовину. Но истинную причину падежа я все же найду. Все силы приложу, а своего добьюсь.
На несколько секунд наступило молчание. Затем Намдак-гуай поднялся со стула и сказал:
— Почему же тогда люди болтают про тебя? Нехорошо это. — Он подошел к Санжажаву, положил ему на плечо свою большую руку. — А не могут на тебя в суд подать? Что-то Дондок говорил об этом.
— Вряд ли. — И Санжажав еще раз все подробно объяснил Намдаку.
— Я-то хорошо знаю, что ты стараешься ради пользы дела. Так что не падай духом, сынок. Все обойдется.
— И я так думаю. Заходите к нам вечерком. Мы с женой всегда вам рады, вы ведь знаете.
— Ох, хоть полегчало малость. А то приезжаю из города — и на тебе! Я вчера хотел прийти, а потом смотрю, поздно, малыш у вас, думаю, еще разбудишь. Еле утра дождался. Ну, бывай здоров, сынок, я пошел, машиной надо заняться. Что случится, дай мне знать. Я — человек немолодой, опыт кое-какой имею и уж чем-чем, а советом всегда помогу.
После ухода Намдака Санжажав некоторое время стоял в раздумье. Он сильно осунулся после болезни, на лице проступила желтизна, едва заметная морщинка между бровями превратилась в глубокую складку. Выдержишь ли ты это первое в твоей жизни серьезное испытание, Санжа? Однажды ты думал, что уже прошел через это испытание, поборов вспышку сибирской язвы. Это было, когда ты только приехал в госхоз. Но вот на твоем пути встали новые трудности. Не обойти их пешком, не объехать на резвом коне. Да ты и не хочешь этого. Ты стремишься их победить. А чтобы победить, нужны сила воли, твердость духа и вера в правильность избранного пути. Санжажав прислонился к столу — немного кружилась
