Честь - Жамбын Пурэв
— Что вы сказали насчет темных целей?
Санжажав почувствовал, что все напряжение последних дней вырвется сейчас наружу, и поспешил обратиться к табунщикам:
— Закопайте этих коней, иначе зараза может распространиться.
Подписав акт о падеже лошадей, доктор отдал его старшему табунщику и, не сказав ни слова, уехал.
Как-то вечером, часов около восьми, Гунгажав сидел в своем маленьком кабинете и слушал передачу из Улан-Батора. Потом стали передавать концерт. Парторг повернул регулятор, чтобы звук был не таким громким, взял книгу — это была «Поднятая целина» — и стал читать, изредка восклицая: «Ну и молодец, вот это да!» — и заливался смехом. Дверь отворилась, и на пороге появился Шаравдо с бумагами под мышкой.
— У вас найдется сейчас свободная минута? Извините, вы, кажется, отдыхали. Но мне надо с вами поговорить. Видите, сколько накопилось бумаг? Всё заявления от рабочих, здесь и жалобы и штрафы. Разобраться бы с этим…
— Время у меня есть. Присаживайтесь поближе к свету.
Они долго сидели, листая бумаги. Вот перед ними два разных акта, составленных по поводу падежа трех ягнят. Старший зоотехник Галсандагва утверждал, что ягнята пали из-за болезни, а ветеринарный врач в другом акте писал, что причиной падежа является плохой уход, неправильная кормежка.
— Разошлись во мнениях наши специалисты, — сказал Гунгажав. — Это у них уже не первый раз.
— И прав обычно доктор.
— Требовательность к себе и другим — его отличительная черта. А у Галсандагвы иногда проскальзывает стремление списать любой падеж за счет болезни. Оно и понятно. Спрашивать тогда не с кого.
Шаравдо допоздна засиделся у парторга. Он собрался уж было уходить, как в дверь тихо постучали.
— Войдите! — крикнул Гунгажав.
В комнату как-то боком вошел Санжажав, у него было странное выражение лица, под глазами глубокие тени. Губы дергались. Он тяжело опустился на стул и устало взглянул на парторга. Шаравдо с Гунгажавом переглянулись. Помолчали. Шаравдо снял очки.
— Что с тобой? — спросил он. — Откуда ты? На тебе лица нет!
Санжажав молчал. На левом виске билась беспокойная синяя жилка. Шаравдо снова спросил:
— Несколько дней назад ты, кажется, собирался ехать в табун, где лошади больны сапом, ты что, прямо оттуда сейчас?
— Да, — тихо ответил Санжажав.
— Как себя чувствуешь? — спросил Гунгажав.
— Ничего. Да это не важно. Случилась беда. Из-за меня пало сразу двенадцать лошадей.
Санжажав устало прикрыл глаза и откинулся на спинку стула. Покрытые густым слоем пыли гутулы, измятая одежда говорили о том, что он еще не заходил домой.
Шаравдо вскочил из-за стола.
— Как же это случилось? Какая-нибудь новая болезнь?
— Нет, не новая. Я же сказал: по моей вине это произошло. А болезнь старая — сап. Я лечил, но ничего у меня не вышло, не приняли лошади моего препарата, сдохли. — Санжажав говорил с трудом, будто слова застревали у него в горле.
— Объясни толком, — нетерпеливо потребовал Шаравдо.
— Погодите, товарищ директор, — вмешался Гунгажав.
Он подошел к Санжажаву, положил руку ему на лоб.
— Дарга, этот разговор придется отложить. У него сильный жар. Надо позвать Долгорсурэн, пусть отвезет его домой. Смотрите, ему совсем плохо.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
— Дарга, взгляните-ка на это! Читайте же. Вы видите, что Дондок пишет?
— А в чем дело? Покороче, если можно.
— Оказывается, мы с вами потакаем доктору в его стремлении разбазаривать государственное добро.
— Это что, заявление в партийную организацию?
— Да. В аймачный комитет партии. А копия — мне. Сам принес.
— Да что вы! — Шаравдо сморщился, словно хлебнул чего-то кислого. Нахмурился, покачал головой.
— Как себя чувствует Санжажав?
— Ему уже лучше. Уколы и лекарства помогли. Температура спала.
— О лошадях вспоминает?
— Вспоминает.
— Что это с вами сегодня? Каждое слово приходится из вас вытягивать.
— Он говорит, что кони все равно бы сдохли, поскольку сап — болезнь неизлечимая. А сыворотка только ускорила конец.
— Выходит, оправдывается.
— Да нет, он этого не говорил. Но я сам так думаю. Его долг, как врача, лечить. А вина его лишь в том, что он все это держал в секрете.
— Ну конечно! Ведь ни мне, ни вам он ничего не говорил. Верно?
— Верно, — со вздохом согласился Гунгажав. — Но это только нам с вами. А вообще-то он советовался. Письма писал ученым в столицу, просил помочь. Потом у него был свой план исследования этой болезни и методов ее лечения. Книг он сколько прочитал, да и лабораторных материалов накопил порядочно.
— Вы были у него?
— Был, сегодня. И я убежден, что, прежде чем ввести новую сыворотку, он проделал огромную подготовительную работу.
— Когда же он все это успел? Его ведь никогда не было на центральной усадьбе, как ни позови, всегда в разъездах.
— Человек, одержимый какой-нибудь идеей, всегда найдет время для ее осуществления. Он ведь не спал, не ел, не знал ни минуты отдыха. Знаете, Шаравдо-гуай, с первых дней приезда сюда он завел себе блокнот, в который записывал все сколько-нибудь значительные события в нашем госхозе, и хорошие и плохие. А сколько у него фотографий! По ним можно проследить, как развивается наше хозяйство, и запечатлел он на своих снимках не только успехи, но и недостатки. Поистине вездесущий парень. — Гунгажав улыбнулся.
— Вот чертяка! Славный он парень, но и покритиковать его есть за что. Как же все-таки с этим делом?
— Он сказал, что от его прививок погибло семнадцать лошадей — двенадцать сейчас и пять еще давно. Это бы ничего, только бы сап победить.
Они долго еще говорили о Санжажаве. Наконец решили подождать пока доктор выздоровеет, и обсудить этот вопрос с ним вместе.
И вот наступил день, когда Санжажав начал понемногу выходить на улицу и уже подумывал о возвращении на работу. Как-то раз, когда он был увлечен какой-то интересной книгой, за ним пришел рассыльный директора. Санжажав быстро оделся и пошел в правление. В кабинете директора его ждали Шаравдо и Гунгажав. Санжажав поздоровался и, не дожидаясь расспросов, сам завел разговор о случившемся.
— Я знаю, зачем вы меня вызвали. Я собирался к вам завтра. Сейчас в госхозе только и разговоров что обо мне. Что ж, я готов ответить за все, что случилось.
Болезнь, а главное, неудачи в его исследовательской работе расшатали нервы Санжажава, и он слова не мог сказать спокойно, говорил так, будто ждал, что именно в этот момент на него посыплются всякие несчастья. Он понимал, что положение очень серьезное и надо все спокойно объяснить, но не мог взять себя в руки.
— Хочешь шуметь —
