Собака Вера - Евгения Николаевна Чернышова

Кажется, со стороны все было так. Неуклюжий, полноватый Марик был очень даже любим студентами и коллегами-преподавателями. За что же его все так любили? Марк Витальевич пытается вспомнить. Да, кажется, вот так ему потом кто-то рассказывал: за тактичность, внимательность, чувство юмора и, главное, за талант, жгучий, сильный, небывалый, – и к преподаванию, и вообще к литературному делу. А вот еще, где-то здесь в каком-то научном журнале его бывший студент пишет о нем, используя жуткую напыщенную лексику:

«Марк Витальевич трепетно хранит в памяти сотни стихов и легко вплетает это в ткань любой речи или лекции, благодаря своему искусному таланту оратора ему удается легко и непринужденно сближать поэтов и прозаиков – и между собой, и внутри времен. Каждое имя, произнесенное на его лекции, обретает вторую жизнь. Он легко делает заключения, к которым другие приходят годами. Известно, что уже на третьем курсе он написал десяток статей. А еще был вхож в квартиру легендарного старца Друскина, хранителя обэриутов, где в те годы только-только начали тайно читать, зачитывать какие-то отрывки из чудом сохранившихся сочинений, другими словами – открывать обэриутов».

Что вообще такая негуманитарная Олюнчик делала в их компании? Кажется, чья-то сестра-кузина или племянница. Случайная девочка-вспышка.

Их крохотный роман почти не отложился в памяти, одни только сложные конструкции слов, грубая ткань купальника, размах рук в проплыве через прохладную речку и исколотая сосновыми иголками спина.

Нет, еще желудь. Неужели с тех времен? Как не рассыпался, не истлел. Окаменел. Так что там? Коричневый купальник. Тонкие лодыжки. Еще – всполох-воспоминание – сарафан в мелкий горошек. Как-то это еще называется… Полька-дот.

Больше ничего.

Он держит в руке письмо и не может понять, что было сначала: письмо или желудь. Шляпка-крышечка, крышечка-домик, суффикс-прикрытие. Чик-чирик.

Может быть, вообще оставить квартиру девочке Кате? Нет, вряд ли возьмет. Да и дальняя племянница вряд ли допустит такое. Морока – возиться со всем этим, пошлость, еще хуже, чем перебирать вещи. А вот если отдать Кате рукописи Друскина и Введенского? Всего четыре страницы. Кому еще, если не ей? Наука, музеи, хранилища. Выдвигаются плоские ящики, там под стеклом, в папках – пожелтевшие листки. Как братская могила. Нет, все-таки некоторые вещи должны быть согреваемыми человеческими руками. Должны быть у тех, кто способен сохранить хрупкую вещную душу.

Как он не заметил письмо? Почему не прочитал его?

Катя, в очередной раз набрав два пакета вещей, давно ушла, а Марк Витальевич все сидит за столом и смотрит на конверт. Он пытается вернуть мысли к делу, к упорядочению своего мира. Готовы вещи в списке с первой по двухсотую.

Чашка. Ложка. Вилка. Салатник. Кастрюля. Две простыни. Две наволочки. Два пододеяльника. Одно одеяло.

Что-то смущает Марка Витальевича в этом конверте, что-то страшит и притягивает одновременно.

С одеждой проще всего. Черные брюки, черная водолазка. Черная футболка. Почему все черное? Практично. Трусы. Носки. Теплая куртка. Плащ-дождевик. Шапка. Шарф. Термобелье. Пусть будет еще вот эта старая любимая клетчатая рубашка. Замена запасной авторучки (номер 98) на рубашку.

Конверт белеет на столе.

На глаза попадается словарь, и всполох-воспоминание снова оживает.

С мягким знаком у кого-то в воспоминаниях беда: где надо, не ставит: «не плач», где не надо – ставит: «мячь».

Тихо, Танечка, не плач,

Не утонет в речьке мячь.

Ни к чему наряжаться. Замена клетчатой рубашки (номер 98) на запасную авторучку.

Марк Витальевич одинок. Нет, множество коллег, друзья, студенты, ученики. Всеобщая любовь – и все-таки одинок. Но не может Марк Витальевич сказать, что он тяготится этим одиночеством. Нет. Он с молодости любил уединение и не стремился к моногамной слитности, в горе и в радости, в горе и в радости, до самой смерти.

Конверт.

Мыло. Зубная щетка. Антисептик. Нож, как это называется… мульти… нож-мультитул. Зажигалка. Скотч. Паспорт. Блокнот. Фонарик. Спички. Веревка. Изолента. Ножницы. Зеркальце.

Потому-то он и избежал тогда этого письма. Сбежал. И заставил себя забыть. И будто бы забыл. Забыл. Будто бы. И потом – слишком яркая шумная жизнь, интересная, захватывающая, в поэзии столько ответов, есть ответы на все вопросы, а брак, быт – это скука конверт конверт конверт.

Конверт.

Что делать с библиотекой? Разбирать и перебирать, нужно еще много-много дней конверт, часть можно подарить, часть отдать в библиотеки конверт, хотя там-то им быть зачем конверт, если только все каким-то образом выровняется, конверт, пустые надежды конверт, что-то останется здесь, в этих шкафах конверт, навсегда останется здесь конверт, и никакая племянница уже не приедет конверт, не успеет конверт, никто уже не успеет конверт.

Конверт надо открыть.

И он открывает.

Глава 28

2018

Ваня

Кто-то говорил: трудно принять, что твой друг – гений. Это было для Вани совсем несложно. Намного тяжелее оказалось принять, что твой друг – порядочная скотина. Не просто друг, а ближайший, с начальной школы, почти брат, не друг, а судьба. Что твой друг мечтает спасти мир и имеет все шансы это сделать. Но при этом тяжело ранит самых близких. Что в нем живет парадоксальная любовь к человечеству и пренебрежение к людям, отдельно взятым (кроме тех, конечно, кто, как и он, спасает мир). Что энергия у него бешеная, что он неутомим в работе и достижении целей. Что он совершенно беспомощен в быту и с трудом сможет вспомнить, где в доме хранится его зимняя одежда или хотя бы запасная футболка.

Лед Обводного канала лежал гладко, ровно, тускло. Ни одного следа не было на этом льду, никто не бродил по нему, как по льду Фонтанки или Мойки, никто шагами-следами не выкладывал слов, или сердец, или котов с длинными усами. Только столбы тянули через канал свои тонкие тени. Но Ваня любил гулять именно здесь, точнее, здесь начинать свои одиночные прогулки, которые случались редко. Чаще долгие хождения по городу были с кем-то – с Ариной, с Катей и Темой, с приятелями, гостями, кому-то он показывал Петербург, порой, наоборот, ему показывали что-то, потому что Петербург бесконечно рассказывает истории, даже когда не просишь. Но прогулки в одиночестве Ваня всегда начинал здесь, ему нравилось смотреть на силуэт еле живого Варшавского вокзала или брести дальше, преодолеть пару мостиков и уткнуться в реку Екатерингофку, пройти мимо маленького, похожего на резную шкатулку старого храмика, бордового, словно глиняного, а дальше бродить по малонаселенному промышленному островку и дойти до моста с названием Резвый. С Резвого он когда-то придумал вести подсчет скромных тихих мостиков, и эту