Собака Вера - Евгения Николаевна Чернышова

узнаешь, как много у тебя вещей, пока не начнешь переезжать. Марк Витальевич никогда не переезжал.

Деревянная линей… Четыре рюмоч. Марки набор «Деревья Ро..». Чернила чернильница засохли. Отрывной календар. 1993. Четвфертый футлярокок. Уносил сон младых. Катушки ниток синий красный белый серый серый сер. СломанЗонт. Ручнаякоффффемолка. Жжжжжурнл. Перецница. Хлебоницца. Соленка. Резатьчтобывешчь. Катушкиещекатушки, коробка цветных мммелкв.

Вещи смотрели на Марка Витальевича, смотрели и смотрели со всех сторон, что-то вопрошали, спорили, толпились, сбивчиво бормотали, очень хотели сообщить о себе, рассказать, убедить. Шелест, шум и сип.

На девятой сотне он сбился со счета. Марк Витальевич смертельно устал, но не внутренне, а от шевеления предметов вокруг и от своей квартиры. Надо было выйти на улицу, и он пошел.

Он долго брел по Инженерной, потом по Белинского, потом по Литейному и ходил так под дождем и снегом несколько часов, пока не встретил Катю, любимую студентку, а потом аспирантку, добрую, рыженькую и какую-то всю прозрачную, в мешковатых всегда кофтах-платьях, хотя сейчас такая, может быть, мода. Вместо того чтобы вежливо поговорить о чем-то несущественном, Марк Витальевич посмотрел в тревожные Катины глаза и рассказал ей все: и про собаку-подругу, и про жука с жучихой, и про подсчет вещей, и про вторую чашечку для кофе, и про футлярокок. Катя внимательно выслушала профессора и вызвалась помочь.

Катя стала приходить к Марку Витальевичу, и они разбирали вместе. Вещей оказалось намного больше, чем профессор думал. Он даже представить не мог, что у него столько вещей.

Профессор задумал попрощаться с большей их частью. Сам он смог что-то раздать друзьям и знакомым, с прочим взялась помогать Катя. Оказалось, что она знает почти все антикварные и комиссионные магазины города, а еще все блошиные рынки, знает, куда лучше нести какую вещь.

Марк Витальевич обозначил для себя число триста.

Труднее всего было с книгами и блокнотами-тетрадками с записями. Большая библиотека и заваленный бумагами письменный стол. Среди накопленных за жизнь документов встречались очень ценные, их, правда, профессор хранил в надежном шкафу: несколько рукописей Александра Введенского и Якова Друскина. Марк Витальевич сложил все это в картонную папочку и решил засчитать за один предмет. Куда бы ни пришлось идти – спускаться под землю, прятаться в подвале или забираться на гору, он будет нести с собой эту папочку как самое драгоценное. Дай бог, детские саночки не понадобятся.

Главное, что остальные записи можно было отсканировать, зацифровать для вечности и тоже носить в маленькой коробочке-штучке всегда с собой. Добрая Катенька добыла где-то сканер, принесла его к профессору домой.

Марк Витальевич ставил чайник, доставал из буфета любимое печенье, которое, впрочем, Катя не ела, да и ела ли вообще она – тонкая, легкая. У нее, этой доброй девочки, было свое отношение к вещам, каждую она брала бережно, рассматривала и словно жалела. Так она укачивала каждую вещь, будто укачивала весь человеческий мир с его трещинками, слабостями и привязанностями к каким-то шкатулочкам, статуэточкам, карандашикам, сумочкам, картиночкам, фотокарточкам, кружечкам, мятым бумажечкам.

Теперь Марк Витальевич понемногу успокаивался, Катя дала ему надежду справиться с вещным хаосом, и ему казалось, что, разбирая и разбирая, внося какой-то предмет в свой список, он снова возвращает себе контроль над жизнью. Открывая шкаф за шкафом, выгребая полку за полкой, он то вспоминал что-то острое и яркое, то погружался в глубокое раздумье. Профессор думал о том, как плотно человек увязает в вещах и как легко они превращаются во что-то бессмысленное после его смерти, словно вместе с душой хозяина их тоже покидает душа. Если, конечно, не найдется новый чуткий владелец, который разглядит в этих вещах суть. А ты попробуй разгляди. Кому будет нужен весь этот хлам после того, как он умрет. Марк Витальевич одинок. Скорее всего, приедет его двоюродная племянница и со вздохами будет перебирать эти стопки журналов, газет, станет чихать от пыли, снова тяжело вздыхать, а порой и ругаться. Профессор снова представил, как приличная, спокойная, для него еще почти молодая, около пятидесяти, племянница берет в руки очередное руководство по использованию приемника «Spidola» модели 1960 года или связку номеров «Иностранной литературы» за 1991 год и говорит что-то вроде:

– Хо-о-осподи, это-то он зачем хранил. Хлами-и-ина ве-е-е-едь, хосп-ди.

И души вещей улетают, меркнут, испаряются.

Желудь.

Марк Витальевич держит его на ладони, слегка отдаляется, чтобы лучше рассмотреть, но все равно видит плохо, а очки куда-то запропастились, желудь расплывается вместе с ладонью. Тогда Марк Витальевич гладит желудь пальцем, ощущает его гладкость и легкость, а шершавость крышечки напоминает корку черствого хлеба. Отчего-то становится жалко этот маленький кусочек природы, и профессор, обещавший себе быть суровым и непреклонным, почти с воровской страстью кладет его в карман рубашки.

Двести третий предмет. Неучтенный.

Тяжелый, упоительный преддождевой июньский воздух. Высокие ровные столбы сосен, сухая, усыпанная иглами тропинка. Легкая пыль поднимается от шагов. Позади турбаза, смех, крики и что-то еще как будто стыдно сказанное в его сторону. Какая-то легковесная пошлость, не стоит и капли внимания. Воздух все тяжелеет, вдали, за стеной леса, слышится гром. А они идут искупаться к речке. Как ее звали? Теплое имя. Теплое имя с фамильярной крышечкой-суффиксом. Аня? Маша? Наташа?

Оля. Ольчик?

Нет. Олюнчик.

Так ее звали.

Марк Витальевич хмурится, пытаясь вспомнить. Какие-то точные науки мелькают. То ли математика, то ли инженерия тяжелых машин, некие станки с жуткими циклопическими названиями, гремит устрашающее «автоматизация машиностроительных производств»,

то ли еще какие-то расчеты и методы,

методы расчета строительных конструкций,

расчеты методов автодорожных мостов

и даже

загадочная теория стержней.

Все это пустые звуки для Марка Витальевича, но он помнит, что Олюнчик впечатлила его тем, как легко она говорила обо всех этих зубодробительных автоматизациях и вообще о мире от Марка Витальевича, а тогда просто Марика, далеком, и даже что-то смогла ему доходчиво объяснить. У Олюнчика были тонкие лодыжки, она быстро и легко плавала и переплыла тоненькую речку туда и обратно, пока неуклюжий, плохо плавающий Марик стоял по пояс в воде у берега и разглядывал беспокойных мелких лягушек.

– Марк Витальевич, тут нераспечатанное письмо.

Катя протягивает ему письмо, тонкое, неприметное, и дата на штемпеле – 1986. Письмо и правда запечатано.

Куда исчезла Олюнчик? Марк Витальевич находит в альбоме фотографию – на снимке он в какой-то летний день в далеком году. Снимок сделан намного раньше, чем когда случилась Олюнчик. Прошло уже больше сорока лет, и Марку Витальевичу этот паренек с робкой улыбкой на губах кажется совершенно незнакомым человеком. Профессор пытается отойти в сторону, посмотреть на прошлого себя или, точнее, на этого