Колыбельная для Рейха - Каролин Де Мюльдер
Вот уже пятнадцать дней, как они встречаются, больше года прошло с того дня, как перед ней мелькнул его бесплотный силуэт, а они с тех пор и тремя полными фразами не обменялись, но уход этого почти совсем чужого человека, этого мужчины, чей нездоровый запах ей неприятен, кажется ей еще одним предательством. Горе и одиночество придают самому мимолетному общению глубину, какой счастье не знает. И значительность, которая делает утрату невыносимой.
Она еще не вошла в дом, а он уже скрылся. Она плюет на землю. Влажное пятно в пыли.
Они никогда не приходят обратно.
Она возвращается в дом.
В комнате, которую теперь занимает одна, достает из ящика узкий кожаный пояс, прячет в карман платья. Пишет на конверте: «Арне, когда ему исполнится двенадцать». Кладет ребенка в колыбель, пристраивает письмо у его ног. Малыш гулит. Смеется.
В последний раз проводит рукой вдоль виска, по нежной щечке ребенка.
Снаружи синий небесный простор.
Последний взгляд.
Выходит.
Прочь, прочь, прочь.
Эпилог
Монастырь Индерсдорф, 23 ноября 1945
Этот человек. Он вернулся из другой жизни. Хельга роется в памяти. Они толком не познакомились, но день был важный, в тот день пришли американцы. Она надолго погружается в воспоминания, но ей не удается вспомнить точно.
Поляк из концлагеря. Он прятался в парке «Хохланда», когда других заключенных вернули в Дахау. Он уже не мог есть, вот это она запомнила. Все, в том числе и дети, умирали с голоду, а этот человек возвращал через все отверстия ту малость, какую ему давали. Отощавший до предела и все же неспособный удержать в своем теле что бы то ни было. Она со стыдом вспоминает, как думала: какая пустая трата, какая ошибка давать ему еду, которая пропадает зря, когда дети голодают. Ему положили матрас в одном из кабинетов. Она вспоминает, что принесла ему чистые простыни, а потом забыла о нем. Забыла или так никогда и не узнала, что с ним стало потом, не знала даже, когда он покинул «Хохланд». Ни разу больше о нем не подумала. Он затерялся среди всех странностей, всех мелькавших лиц, всех потрясений тех дней.
Марек. Его зовут Марек. Фамилию она забыла.
Но теперь он не такой тощий и не такой старый. Вот потому она не сразу его признала. Да, он помолодел. Он выглядит помолодевшим и грустным. Взгляд полон печали.
Она здоровается с ним, называет по имени, Марек, спрашивает, что снова привело его сюда. И тогда он говорит, что потерял в Освенциме жену и маленького ребенка, которого никогда не видел. В голосе слезы. Он спрашивает, здесь ли еще Рене, молодая француженка. Хельга в нерешительности.
– Фрау Рене не последовала за нами в Индерсдорф.
– Значит, она уехала во Францию? Мне казалось, она не хотела туда возвращаться.
– Она ушла.
А потом:
– Она умерла.
Хельга никак не может выговорить «она покончила с собой». На мгновение крепко зажмуривает глаза.
Легкое тело этой совсем юной женщины, которая повесилась на бельевой веревке на дубе за прудом. Безвольные руки и ноги, опущенное лицо.
Посиневшее лицо, налитые кровью глаза, зелень радужки почти фосфоресцирует. Открытые навстречу земле веки. На руках капли крови, брызнувшей из ноздрей. И засохшая кровь, вытекшая между ног на туфли. И смешанная с росой кровь на траве.
Нашла ее одна из монахинь-салезианок и тут же принялась молиться, бормотать что-то о доме греха и о дьяволе.
Хельга плачет, и Марек Новак гладит ее по голове, как ребенка. Иногда она забывает, что и сама молода, чуть старше Рене. Он не плачет, с виду он не более и не менее печален, чем прежде. «Мне хотелось бы с ней увидеться», – спокойно сказал он, как будто они всего лишь разминулись, только и всего. Хотя кем для него могла быть эта девочка, которую он и знал-то несколько дней, два одиночества в одном и том же месте в одно и то же время. Такая малость. Родственное одиночество, которое тоже его покинуло среди общего бедствия.
Потом он спрашивает, где Арне. Она делает ему знак идти за ней. Маленький Арне в комнате грудничков. Их там так много, и все так похожи друг на друга. Арне играет со своими ножками. Он хорошенький, у него отрастают волосики, рыжие, как у Рене, а глаза пока голубые с подпалинами. Когда Хельга подходит к нему, он начинает плакать. So so, still still, – говорит она. – Es ist alles gut mein Schatz[38]. Она поворачивается к Мареку:
– Многие наши дети запаздывают, позже садятся, позже встают, позже начинают ходить, а потом и говорить. У нас нет времени их стимулировать. Вот и Арне так. А ведь он был таким живым и веселым ребенком, пока фрау Рене была с ним.
Арне, который раньше других детей научился самостоятельно переворачиваться, никак не садится. Хотя Хельга каждый день понемножку с ним занимается. Или через день. Каждые два-три дня. У нее столько работы, и, бывает, она подходит к нему, а он спит, тогда она его не трогает, пусть поспит.
– Младенцы, которые были постарше, когда их привезли, часто справляются лучше.
У нее на руках Арне успокаивается. Марек гладит его по щеке, говорит с ним по-польски. Спрашивает, можно ли ему покачать ребенка. Конечно, отвечает Хельга. Оставляет их и возвращается в медицинский кабинет.
Когда она через два часа снова заходит в детскую, Марек Новак все еще там. Сидит на стуле, держит спящего ребенка. Тихонько поет ему польскую колыбельную, вокруг плачут дети, на которых никто не смотрит, а он будто и не слышит их. Он поднимает глаза на Хельгу:
– Есть ли какие-то вести от его отца?
Она искренне смеется.
– Я все жду, чтобы вернулся отец хотя бы одного из этих малышей. Та или другая мать – иногда случается. Но я ни разу не видела, чтобы отец пришел за своим ребенком. Даже когда некоторые из женщин еще были здесь.
Хельга умолкает, потом открывает рот, как будто хочет что-то прибавить. Ничего больше не говорит. Думает обо всех этих «крестных», которые давали столько торжественных клятв во время обрядов Имянаречения. Они тоже исчезли. Марек гладит уснувшего Арне большим пальцем по
