Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина

– Конечно, даме ездить одной не принято, – отбивалась Бочинская.

– Действительно, Женечка, что тут необычного? – изумился Валентин, он отметил особую, редкую интонацию в голосе сестры. Пока не разгадал, в чем тут дело, но учуял начало скандала, откуда не ждали. Острый разговор о жеребьевке, казалось, миновали. Пусть не похоже на примирение между десятниками, но и на конфронтацию не смахивает. А тут вдруг скрытые женские интриги.

– Особенное тут есть. Особенная радость. Но думаю, госпоже Зосе самой стоит ее объявить.

Филипп в отличие от друга, кажется, разгадал тот нажим, с каким говорила Женя, и насторожился. Все в Жене противилось самой себе, такой нарочитый и несколько резкий тон ей несвойственен. Но глаза брата, с открытой доверчивостью смотревшие на забавлявшуюся Зосю, оправдывали Женю перед самой собой: бесхитростные глаза обманывать – подло.

– Да, да, пусть госпожа Зося раскроет нам свой секрет, – Филипп произнес фразу вполне бравурно, но внутри чувствовал поднимавшуюся тревогу: неужели объегорила, холера. По непроницаемому выражению лица Бочинской невозможно понять, сердится она или испытывает удовлетворение. Филипп подумал, вот такую маску не отдерешь.

– Извольте. Я обручилась с Пьером и еду с ним в Париж, совмещая деловую поездку и свадебное путешествие.

– Как прекрасно! – Доктор несколько недоумевал от разворачивающейся сцены, но оценить ее предвестия или последствия не мог. – Отметить столь важное событие лучше все-таки не в стенах Дома трезвости, а где-нибудь в ресторациях, на широкую ногу.

Тюри, не любивший «сироповых сцен» про обручения и свадебные вояжи, просил извинить за отлучку и отправился проверить дежурных на посту. Филипп вдруг постучал вилкой о бокал, привлекая внимание.

– Ну что же. Тогда можно огласить еще одну радостную новость.

Все обратились во внимание. Даже Тюри задержался в дверях. Филипп наклонился над столом, взял руку Жени и заулыбался одной из лучезарных улыбок, обезоруживающей, заставляющей улыбаться в ответ и не предполагающей отказа.

– Мы тоже объявим о нашей помолвке, Евгения?

И Женечка не забрала руку.

Именно в тот момент на докторову половину без стука влетел дежурный ординатор и ударил створкой двери Тюри в плечо. По лицу вошедшего все поняли: беда. Доктор и ординаторы побежали наверх. Тулубьев попрощался молчаливым кивком и поспешно вышел. Валентин выскочил в коридорную и затоптался на перепутье: бежать за дядей или за другом, а может, вообще возвращаться назад. Сестра сосватана?.. Отчего-то радость не заполняет. Но своевольная женская ручка, крепкая как пропеллер, не дала додумать, утащила его за собою в полумрак сеней. Поднявшаяся из кухни кастелянша с меренговым рулетом на подносе, глядя на кутерьму, поняла, что за стряпней все упустила.

– Стерви. Кому подавать?

И в сердцах зачерпнув крем-маскарпоне, облизала крючковатый палец.

В столовой остались двое: Филипп и Евгения.

Женя так и не забрала руки.

1905. Тайна хранителей

«Г.И.Х.С.Б,п.н.

Вы удивитесь, я стал выздоравливать. Видения сошли на нет. Сперва я призывал их и торопился заглянуть в будущее, не скрою, помимо княжеской хроники, интересна и судьба рода Оленевых. Но монахов я интересовал сугубо из практических соображений: как письмоводец дома князей Ю., иное ими не приоткрывалось.

Со временем за корпением над княжеским архивом прежние блажи уходили в сторону, в сны, в память. Визиты монахов прекратились. Означало ли то, что мне сообщено достаточно? Достаточно, чтобы не свести с ума, ведь каждый из нас способен нести крест по силам. Сознание мое прояснялось, и недавнее “горячечное” желание изъясниться об увиденном с князем пропало. Я наблюдал за обычной, разворачивающейся день за днем передо мною, скромным служащим, дворцовой жизнью. Как всегда по вторникам князь проводил у себя заседания мужского клуба, как всегда суетились зубоскалы-наследники, как всегда дворня опасалась мигреней княгини. Казалось, даже кровавые события января нынешнего года ничего не изменили в дворцовом распорядке. Даже выстрелы на Невском, Васильевском острове и Дворцовой площади, казалось, не касались размеренной жизни дворца на Мойке. Дом князей Ю. не мог рухнуть, так же, как и монархия их родственников. Хорош бы я был со своими “откровениями”.

Монахи не заявлялись. Я ободрился – выздоравливаю. И самым моим большим переживанием оставался ревматизм, “утиная спина”. Но нет-нет все же приходили на ум мысли: а что, если те видения – будущая правда? Проверить подобное возможно с течением времени и наступлением события. Стало быть, жить и ждать подтверждения своему духовному здоровью? Ждать подтверждения дуэли? Рокового выстрела? Ждать смерти старшего наследника? Нет. Увольте. Спишу на свой временный недуг, помрачение сознания и забуду. Так и порешил в спорах с самим собой.

Но то я. А то монахи. Как быть с ними? Как быть с Саввой, водившим меня в опочивальню Эжена Богарне? Перечеркнуть все показанное? Стало быть, не было сечи в монастыре? Не рыскали чужие руки в раке с мощами? Не отделяли головы от тела? Не скакали кинокефалы в шлемах с красными звездами по ступеням храма?

Что-то во мне протестовало простому и удобному “забыть”, что-то настойчиво твердило: “Все это было. Все это будет”. Мне неизвестно, на сколько отстоят сии события от моей жизни, от моей смерти, но они состоятся. Они неотменимы. И высокочтимые монахи, с коими удостоен чести свести знакомство, несут в себе сакральные знания – тайны Хранителей. Они хранят и прошлое, и будущее. Монахи составляют Несговорчивый Кабинет. Их упрямство и отказ выдать ключ к тайнам не на руку противостоящей силе. Та сила и выкупила бы сакральные знания, да монахи на предательство не идут. Монахи сделок с мефистофелями не заключают. Так я их понял. Так прочитал их мысль.

За сим откланиваюсь, возможно, и навсегда.

Раб Божий. Дормидонт».

17. Жизни навстречу

По приезду долго мучил запах сгорающего мазута, снилась «железка», те семьсот верст в синем виллиамском вагоне. В глазах мелькали заоконные картинки, будто все ехал. Колеса в висках стучали: все кончено, все кончено. Сердце молчало, внутри разрастался страшный холод. А разум подсказывал: «Теперь жить в том самом все кончено». Во дне и в ночи – человек-птица. Летят птицы. Птицы летят. Бьют крыльями. Так было, так будет. Так было и так будет – стучали колеса. Человек пытается заснуть под стук колес. Засыпая, надо слушать ветер. Тогда все пройдет. Засыпая, нужно слушать дождь и ветер. Тогда боль пройдет. Птицы, дождь и ветер бывали там, откуда мы все пришли. Они знают обратную дорогу.

Отпустило с первым выходом к реке. Оскол – на плесах игривый, на перекатах – порожистый и бурливый, однако все же – река мирная. Пока бежит к собрату – Северскому