Поезд до станции N. Хроника одной поездки - Валерий Яковлевич Лонской
– И долго мы так будем стоять? – нервно произнес он. – Холодно!
Часть пассажиров, в отличие от Грыжина, с большим вниманием посматривала в сторону Звездинцева, нежели на майора, хотя у артиста не было военной выправки, как у чекиста, и он не был крепок и широк в плечах, подобно Костяну. Но весь его сосредоточенный вид, вид человека опытного, достойного, внушал доверие.
– Если следовать логике происходящего, красное озеро – это преисподняя, а светлый столб над ним – вероятно, проход в райские кущи… – высказал предположение артист, чувствуя на себе внимание товарищей по несчастью, и зябко повел плечами.
И надо сказать, люди приняли его толкование пейзажа, открывшегося им с платформы. И, затаив дыхание, стояли, осмысливая увиденное.
– Ну, видимо, здесь и будет точка… – продолжил он и не докончил фразу.
В это мгновение старуха, с обычной своей улыбкой смотревшая по сторонам, неожиданно выпустила ручонку малышки, которую крепко держала в своей руке, и неведомая сила или аппарат в ранце за плечами, выплюнувший из трех своих сопел по струе огня, поднял ее в воздух и унес вверх, где она и растаяла через несколько секунд, погрузившись в белый столб, уходящий в небо.
– Кажется, бабушку понесло в рай… – сказала Татьяна, соседка Юлии, проводив улетевшую старуху глазами.
– Ну и дай бог! – ответила на это Юлия, глядя в небо.
В эту минуту подкинуло вверх маленькую Соню, спутницу старухи. Но реактивный аппарат, работающий в ранце, понес малышку не в небо, не в белый поток, а, развернув тело девочки в воздухе, швырнул его в красное озеро, где она и пропала, не успев по-настоящему испугаться.
– О-о-о… – Гул потрясения прокатился по стоявшим на платформе.
Если красное озеро – это преисподняя, то почему туда унесло малышку, которая за свою короткую жизнь еще не могла серьезно нагрешить? – недоумевали люди. Растерянные, они оглядывали друг друга, пытаясь найти разгадку случившегося. «Вероятно, кто-то из ее предков был большой грешник!» – высказался на этот счет один из них.
Первым пришел в себя Саморядов.
– Боюсь не успеть, – сказал он, обернувшись к Звездинцеву, – мало ли… Позвольте пожать вам руку, Антон Петрович. Общение с вами сделало приятным наше совместное времяпрепровождение… – И он крепко пожал Звездинцеву руку.
– И я вам благодарен, друг мой, за компанию, – ответил тот. – Попался бы мне в соседи тот же майор, я бы повесился… – пошутил он.
Тут полыхнул огонь из ранца на спине Шнягина, и тот, кривя лицо, словно артист пантомимы, полетел вертикально вверх. Пассажиры с напряженным вниманием наблюдали за его полетом. «Ишь, замминистра, ловок! В небо полетел!» – подумали некоторые из них, что успели познакомиться с ним поближе.
Но… совершив в воздухе дугу, тело Шнягина устремилось вниз и рухнуло в красное озеро, в его огненный колеблющийся свет, и исчезло там, не оставив после себя ничего, словно Шнягин никогда не появлялся на этой грешной земле.
Майор Черкизов был растерян, он всё не мог поверить в происходящее и в то, что финал – его финал – близок. Он метнулся по платформе сначала в одну, потом в другую сторону. Бросил взгляд назад. Сзади к платформе примыкала отвесная стена горы и закрытые на замок металлические ворота, и сбежать в том направлении было невозможно. Оставалось только спрыгнуть вниз, в сторону путей. Майор заглянул вниз и отшатнулся – площадка платформы находилась на высоте пятиэтажного дома.
Саморядов торопливо сжал руку Наташи. И прошептал ей в ухо:
– Благодарю тебя, милая, за всё…
Та показала ему рисунок с портретом дочери, сделанным Саморядовым, который был при ней.
– Он будет со мной до конца, – шепнула она в ответ и закончила шуткой: – Независимо от того, где я окажусь – под куполом цирка или где-то внизу на опилках…
Не стесняясь окружающих, Саморядов обнял Наташу, крепко поцеловал ее в губы, боясь не успеть до того момента, когда аппарат сорвет его с платформы и унесет или вверх, или вниз. Окружающим было не до любовных отношений соседей, каждый думал в эту минуту о себе.
И тут Звездинцев, приобнимавший за плечи Матильду, неожиданно запел в полный голос. Но запел он не арию из числа любимых, а «Va, pensiero», песню, которую исполняет хор еврейских пленников в опере Джузеппе Верди «Набукко». (По сюжету оперы в ожидании казни пленные иудеи оплакивают свою участь и тоскуют об утраченной родине.) Почему Звездинцев запел «Va, pensiero», он и сам не знал. Просто это получилось как-то само собой. Это была духоподъемная музыка. И каждый раз, слушая ее в оперном зале или в записи, Звездинцев испытывал любовь к человечеству, к лучшей его части, способной противостоять злу и насилию. И хотя одинокий голос артиста не способен был передать мощь хора, но тем не менее его пение выглядело впечатляюще.
Лети, мысль, на золотых крыльях;
лети, отдыхая на горах и холмах,
туда, где воздух напоен теплом и нежностью,
сладостным ароматом родной земли!
Слушая пение Звездинцева, стоящие по обе его стороны пассажиры невольно приободрились, почувствовали себя увереннее перед лицом вечности, понимая, что если они не могут изменить свою судьбу, то хотя бы не следует терять лицо. Так, по крайней мере, почувствовали себя многие из них. И сестры, и писатель, успевший дописать свою книгу, и Настя Заводь, и Юлия, и бухгалтер с шоколадной фабрики, и даже присмиревший Костян, который стал как-то ниже ростом и вроде уже в плечах, державшийся ближе к Юлии. Кто-то из пассажиров даже пытался подпевать.
О, прекрасная утраченная родина!
Дорогие, роковые воспоминания!
– пел Звездинцев.
Люди, стоящие на платформе, вдохновленные пением артиста, припоминали в эти минуты самое разное, что имело место в их жизни: и свои удачи, и свои неудачи, и минуты любви, и горечь страданий. Все сейчас казалось им важным – всякая мелочь, ведь все это было частью того здания, именуемого «жизнь отдельного человека», где все имеет значение, каждый кирпичик, каждый камешек.
В следующее мгновение Наташу вырвало из рук Саморядова (он и ойкнуть не успел!) и подняло в воздух. У Звездинцева дрогнул голос. Матильда, закусив губу, смотрела на полет сестры, напряженно выжидая, куда ее понесет. И когда Наташу унесло в небо и она растаяла в белом воздушном столбе, облегченно перевела дух.
– Мерзавцы! – выкрикнул майор Черкизов, облаченный в китель с
