Рассыпающийся мир - Ёко Кусака

собственноручно передал ему текст повести). Не помню, когда именно — под конец уходящего или, может быть, в начале нового года, — но точно в какой-то морозный день господин Вакасуги Кэй принял меня у себя дома. Я подумала тогда, что глаза у него, как у змеи. И еще, что пишущая братия «Вайкинг» гораздо веселее. Господин Вакасуги посоветовал переписать «Рассыпающийся мир» набело, а затем отправить текст в редакцию журнала «Бунгэй сюто» (название повести дал именно он; мне столь удачный вариант, кажется, в голову не приходил). Я сказала: «Хорошо», возвратилась домой, переписала повесть и отправила ее в Токио, откуда в конце февраля пришел ответ: не годится. Тогда я, не внося больше никаких правок, отдала текст в додзинси. По чистой случайности отправленная в столицу рукопись попала на глаза господину Ягиоке[99] из издательства «Сакухин-ся» — в конце мая от него пришла телеграмма. Он извещал, что повесть будет опубликована в весенне-летнем выпуске «Сакухин». Я отбила ответную телеграмму: «Полагаюсь на вас». И в начале июля повесть под заглавием «Предсказание домино» вышла в столичном литературном журнале[100]. По правде, никаких новых сильных эмоций, которые сопровождали бы публикацию в настоящем печатном издании и тем отличали бы ее от публикации в додзинси, я не испытала. Хотя, осознав, что на этот раз за рукопись мне причитается гонорар, ощутила себя личностью зрелой и вполне состоявшейся. В августе, на следующий день после моего возвращения из поездки в долину Камикоти[101] и к вершине Норикура пришло срочное сообщение от господина Мазды Суминори[102]: оказывается, «Предсказание домино» выдвинули на премию Акутагавы. Я была поражена. С момента написания «В начале сезона дождей» прошло не больше года. Более того, эта была лишь четвертая моя работа. Известие вызвало не столько радость, сколько беспокойство: вот ведь счастье на мою голову! Повесть возникла будто сама собой, никакой теории касательно писательского мастерства у меня не имелось. Смелости, чтобы по примеру других критически оценивать собственные творения, и слов, в которые эту критику можно было бы облечь, мне тоже не хватало. Я совсем потеряла голову. Но неделю спустя узнала из газеты, что лауреатом не стала. И вздохнула с облегчением. Я не думала, что такое произведение, как «Предсказание домино», может удостоиться премии. К тому же мне оно не казалось — и до сих пор не кажется — самым удачным моим творением. Я его недолюбливала. Хотя когда обнаружила в «Бунгэйсюндзю» критический отзыв господина Нивы[103], называвшего повесть зарисовками из жизни лицедействующей активистки «Клуба Черчилля»[104], ужасно разозлилась. Я решила, что судит он поверхностно, не вникая в смысл написанного. Однако, прочитав «Чужеземца» господина Цудзи[105], осознала, насколько эта работа превосходит мою.

Выдвижение на премию Акутагавы, и правда, побудило меня сделать шаг вперед. Но авторский гонорар издательство «Сакухин-ся» не выплатило, а значит, хвалиться перед семьей было нечем. Это казалось тем более досадным, что именно домашние выступали против моего начинания. Они были единственными людьми, перед которыми хотелось блеснуть: ну, что теперь скажете? Надеяться на продажу готовых текстов не приходилось, заказов на новые не поступало, но я исписывала лист за листом. Как раз тогда я приступила к работе над «Пепельными воспоминаниями». Подумалось, что настал момент проявить себя. Мы часто спорили с отцом. Он твердил, что писателем может стать лишь тот, кто обладает несомненным талантом. Что мне, для моего же блага, следует выйти замуж и зажить, как подобает женщине. Я вставала в позу. Возражала, что вынесу любые трудности, но покажу, на что способна. И в конце концов заставила отца прекратить эти разговоры. Назло ему я стала соглашаться на все предложения газетчиков сфотографироваться или написать обо мне статью. Отец только недовольно кривился. А в декабре того года я впервые в жизни получила за рукопись деньги, пятьсот иен. Это был коротенький рассказик для «Кобе симбун». Домой я вернулась чрезвычайно довольная собой, накупив по дороге сладостей для семьи. В ту пору я подрабатывала в кафе. Приходила помогать два-три раза в неделю. День работы — триста иен. Если у меня был выходной, я с самого утра шла, прихватив тушечницу и писчую бумагу, в библиотеку Управления гражданской информации и просвещения[106]. Там топили печку, поэтому было тепло. Я строчила без остановки, как сумасшедшая, исписывая примерно по десять листов в час. Почему, зачем я пишу — об этом я почти не задумывалась. Самой простой и очевидной причиной было, вероятно, желание уязвить родных. Ну а что же я пишу, о чем? Этот вопрос меня тоже не слишком занимал. Но когда я читала произведения женщин-литераторов, чувствовала, что не согласна с тем, как они выписывают своих героинь, поэтому сама создавала в основном женские образы. Мне хотелось показать и проанализировать их с самых разных сторон. И в «Пепельных воспоминаниях» я попыталась не столько достоверно описать пройденный мною путь, сколько изобразить процесс взросления, превращения девочки в женщину. Господин Фудзи произведение похвалил, но на встрече авторов додзинси меня атаковали со всех сторон, дескать, что за «Уроки литературы»[107]. Мне новая вещь понравилась куда больше, чем «Домино». Хотя впоследствии я к ней не возвращалась и не перечитывала ее. Переписав повесть набело, я отправила ее в Токио, поскольку господин Иноуэ Ясуси[108] говорил, что непременно хочет с ней ознакомиться. Он дал моей работе высокую оценку и любезно рекомендовал рукопись редакции «Бунгакукай». Однако оттуда пришел отказ. Написав и представив на читательский суд «Воспоминания», я убедилась, что навыком художественного слова почти не обладаю, и так на себя разозлилась, что ушла из сообщества додзинси. Еще раньше из сообщества вышли многие писатели: господин Симао, господин Сёно, господин Маэда. Но мой уход был спровоцирован волной личных эмоций, никаких расхождений с авторами додзинси за ним не скрывалось. Шел дождь. Я пожала руку господину Фудзи, покинула аудиторию городского общественного центра и села в автобус. А в автобусе разрыдалась. Почувствовав себя одиноко, я приняла непростое решение начать все заново, но сразу пожалела о том, что покинула сообщество додзинси. С того дня в моей жизни на долгое время воцарилась пустота. Я нанялась на неполный рабочий день в рекламный отдел косметической компании «Курабу»[109], с месячным окладом в шесть тысяч иен. А через какое-то время устроилась по совместительству на радиостанцию «Эн-джей-би»[110], где мне пообещали семь тысяч в месяц. Потянулись зыбкие, неустроенные дни. На первом рабочем месте ценили умение максимально правдоподобно преподнести