Трещина - Олег Ивик
Сменилася эпоха,
Соцстрой, менталитет…
Не то чтоб стало плохо –
Порядка только нет.
Добро бы нет порядка –
То людям трын-трава,
Но в стадии упадка
Закончилась жратва.
То масла нет, то сыра…
Дород ли, недород –
Себя предельно сиро
Стал чувствовать народ.
Народ до сыра падок
От века на Руси:
Не так ему порядок,
Как сыр ему неси.
В Кремле воссел в те годы
Генсеком Михаил.
Услышав стон народа,
Он твердо заявил:
«Я знаю прецеденты,
В Европе и окрест:
Вам надо президента
Какого ни на есть.
Ведь есть они в Бейруте,
В Париже, в Катманду.
И я такой по сути
Порядок заведу.
Народ у нас нестойкий,
Ему нужна узда.
Я дам вам перестройку
И пьянствовать не дам.
Тогда наступит гласность,
Наступит новый мир,
Где будет вдоволь масла
И карточек на сыр».
Страну такая новость
Пробрала до костей –
Держава раскололась
На множество частей.
Политик, проходимец –
Всяк жаждал свой удел…
И вскоре Володимер
В Московии воссел.
Тотчас его ребятки
Взялися за дела.
Теперь уж о порядке
Речь попросту не шла.
Украли все, что можно,
Пред шефом егозя.
Потом, хоть было сложно,
Украли, что нельзя.
Конец грозил отчизне
(И повестушке сей),
Но возвернул их к жизни
Законник Алексей.
В ЖЖ-шки, в блоги, в чаты
Пролез он, словно тать,
И говорит: «Ребята,
Кончайте воровать!
И будут вам порядок,
Свободы и жратва.
Хотя рецепт не сладок –
Идея не нова».
Сначала тот мессия
Народ развеселил,
Смеялась вся Россия
От Сочи до Курил:
«– Рецессия, упадок,
Свободы ни хрена.
Какой уж тут порядок,
С какого бодуна!
А то, что жить не сладко,
Так это как взглянуть.
Пусть нет у нас порядка,
Но есть особый путь.
Ты, Леш, продался НАТО,
Тудыть, едрена мать!» –
А он твердит: «Ребята,
Кончайте воровать!»
«– Ты – русская Вандея!
Лишился ты ума!
Ведь это ж нацидея!
Другой у нас нема!
Ведь это ж наши скрепы,
Устои, связь времен!
Ты, Леш, агент Госдепа
И просто неумен!»
Пришлось-таки упрятать
Его в казенный дом.
А он и там: «Ребята,
Кончайте с воровством!»
И так достал он Думу
И весь честной народ,
Что кое-кто подумал:
«– А вдруг мужик не врет?
Рецепт его не сладок,
И речь – не гой еси!
Но вдруг и впрямь порядок
Настанет на Руси?
Кой-кто лишится денег,
Но это же не хлеб…
Быть может, нам печенек
В награду даст Госдеп…»
Собрались, обсудили,
Пожаловались всласть –
И миром порешили:
Три месяца не красть.
Поклявшись при народе,
Крепились что есть сил…
Вдруг осмотрелись – вроде
Порядок наступил.
Везде царил упадок,
Страна катилась вниз –
И вот настал порядок
Откуда ни возьмись.
Повсюду стало лепо,
И чисто, и светло…
Вот только из Госдепа
Печенек не пришло.
Сперва страдали очень
Без «вражьих» калачей.
Потом в Твери и в Сочи
Настроили печей.
Придумали закваску,
Добавили кунжут…
В Литве и на Аляске
Излишки продают…
Хоть собраны налоги,
Да красть их не с руки.
Починены дороги,
Умнеют дураки…
Звучат по всей державе:
«Позвольте!» да «мерси!» –
Как видно, даже нравы
Смягчились на Руси.
Меняются устои,
Братаются враги,
И Жириновский моет
Под краном сапоги.
Понравилось народу,
И приняли уклад:
Не месяцы, а годы
Пожить на сей же лад.
Женька Арбалет
Мы разбили лагерь на краю леса. Перед нашей палаткой простирался луг, плавно уходящий вниз по склону. Кое-где из него торчали кучки деревьев, кусты и живописные валуны. Обзор во все стороны был неимоверный, вдали виднелись ледники и снежники, но в целом было довольно-таки уютно. Ближайшие горы были покрыты лесами, вокруг нас все кудрявилось какими-то луговыми цветами, а вдоль нашего леса тянулся гигантский малинник – я в жизни не видел столько спелой малины сразу. Река билась о пороги за скальным гребнем, метрах в ста от нас, – мы специально стали подальше от нее, чтобы жить в тишине. Но вообще-то тишины не получилось, потому что все вокруг звенело и цверенчало какими-то кузнечиками, цикадами, птицами… И даже ночью шелесты, трески, шаги, чье-то уханье и вой ветра – наполняли окрестности буйной жизнью. А на закате и чуть позже, когда на прозрачном небе появлялись первые, зеленые, звезды, по склонам гор начинали перекликаться шакалы. Они вопили, как киношные индейцы, идущие в атаку на проклятых бледнолицых. Я когда услышал их, сразу полез перевешивать кульки с едой повыше. Знаю я их повадки – они не постесняются и все прямо с кульками уволокут в лес, а там уже будут разбираться, нужно оно им или нет.
Тропа на Гвандру и на перевал Ак-Тюбе проходила в стороне от нашего лагеря, и мы не ждали гостей – разве что пограничников. Мы валялись в траве раздетые, наливаясь солнцем. Мы купались в Индрюкое, и бурлящая ледниковая вода ошпаривала нас холодом, кожа горела на ветру, а энергия растекалась из середины живота и пульсировала в кончиках пальцев. Загорелые тела не нуждались в одежде. Я смотрел, как Ирина плещется в водопаде, и ее голая грудь – золотистая, мокрая, вся в пятнах солнца и пены – не вызывала у меня ничего, кроме радости видеть ее. Закрыть Ирину купальником было все равно что напялить лифчик на русалку или обрядить в плавки дельфина… Она казалась мне древним и вечно юным божеством этих мест, бесполым зверем – белкой или серной, о которых не знаешь, он это или она, – солнечным бликом, частью леса, травы и воздуха… Куда больше я хотел ее вечерами, когда она в брюках и свитере сидела у костра и губы ее лукаво изгибались, а тонкая шея нежно и доверчиво выглядывала из широкого ворота. Мне хотелось провести пальцами по этой чистой линии, снизу вверх, запустить пальцы в короткую гриву волос, сжать до боли… Впиться губами в едва намеченную под свитером грудь… В золотистой полутьме костра она казалась совсем девочкой, но когда мы спали рядом, от ее волос пахло дымом и малиной – жаркими запахами зрелости и лета. Нос у нее был вечно вымазан сажей, а губы – ягодным соком. Ночи стояли теплые, и она
