Цельсиус - Андрей Гуртовенко

улыбается. Одними уголками губ, но улыбается. Но уже в следующий момент наваждение исчезло. Станислав попрощался и вышел из кабинета.

На обратном пути мы долго ехали молча. Руслан рассматривал безупречно ровные ногти. Забитую автомобилями дорогу. Машин меньше не стало. Скорее наоборот.

– Мне все это не нравится, – я первая прервала молчание. – Совсем.

Я повернулась к Руслану, посмотрела на его профиль. Прямо хоть сейчас в рекламу нового мужского парфюма.

– Я не хочу туда ехать одна.

– Я тебя понимаю, – сказал Руслан. – Но что же мы можем здесь сделать? Желание клиента – закон.

– Что мы можем сделать? Ты серьезно? Может, стоило бы начать с того, что вообще не связываться с непонятными персонажами вроде Котомина?

– Может, – Руслан спокойно выдержал мой взгляд. – Но это уже случилось, Жанн. Какой смысл сейчас все это обсуждать? Это что, как-то поможет в сложившейся ситуации?

Мне пришлось отвернуться от Руслана. Все-таки из нас двоих за рулем была я.

– В конце концов, что здесь такого? – продолжал Руслан. – Просто заехать и забрать подписанный Котоминым договор.

– Тогда поехали со мной. Это, между прочим, твой клиент.

– Мой, – согласился Руслан. – Но ты же слышала – Котомин хочет, чтобы за договором приехала ты.

И пока я раздумывала, что на это ответить, Руслан вдруг отщелкнул ремень.

– Да сколько же можно стоять, в самом деле? Все, Жанн, дальше я пешком. Пока.

Я не успела даже ничего возразить. Хлопнула дверца. И через секунду стройная фигура в джинсах и спортивного покроя пиджаке уже шагала по набережной. Вдоль невыносимо бликующей июньским солнцем воды. Уверенно обгоняя внедорожное детище компании «Порше».

Он

Во вторник я проснулся довольно поздно и долго лежал, размышляя о том, что любая великая теория рано или поздно становится частью поп-культуры, упрощается средними умами до понятного им бытового толкования. Взять хоть ту же теорию относительности и мое сегодняшнее «проснулся довольно поздно». Мало кто способен сформулировать, в чем именно состоит теория Эйнштейна, зато формула «все относительно» знакома абсолютно каждому. Проснулся поздно – относительно чего? Относительно времени, когда продажники обычно появляются утром в «Цельсиусе»? На первый взгляд – да, но в этом уравнении не хватает одного важного слагаемого, а именно – перечисленного мне накануне гонорара за пьесу «Музыка». Так что – если говорить про здесь и сейчас – мотивация ехать в «Цельсиус» у меня нулевая, а в театр мне сегодня только к семи.

Не знаю, чем бы закончились эти мои размышления, – подозреваю, я бы просто снова заснул, но все испортил телефонный звонок. Номер был мне незнаком, голос звонившего тоже, и только необходимость отвечать на вопрос, почему я до сих пор не в офисе, расставила все по своим безрадостным местам – если честно, я вообще не подозревал, что у РОПа есть мой телефон. Пришлось врать – с ходу, без подготовки – о предстоящей встрече с важным клиентом, крупным настолько, что об этом даже неприлично говорить по телефону. Однако Борис Сергеевич оказался сегодня на удивление неумолим. Так что меньше чем через час я уже входил в вестибюль бизнес-центра, с удовлетворением отмечая про себя, что автомобиль Жанны отсутствует, – встречаться с ней до спектакля почему-то казалось мне нехорошей приметой, словно мы шли с ней сегодня не в театр, а под венец.

В отделе продаж компании «Цельсиус» царила предобеденная чехарда, менеджеры судорожно готовились покинуть опенспейс и разбежаться в «поля», по назначенным на вторую половину дня встречам, я поискал глазами РОПа и, не увидев его, подошел к своему столу.

– О, привет, – Кир выглянул из-за монитора, – а я думал, тебя сегодня не будет.

– Да, я тоже так думал. До тех пор, пока РОП не подумал иначе. Где, кстати, его руководящее эго носит, ты не знаешь?

– Без понятия, – сказал Кир. – Ты извини, я сегодня ничего для тебя не собрал. Думал, ты уже не придешь.

Я сделал неопределенный жест – неважно. Пару недель назад я совсем перестал ездить на встречи, оставив себе только звонки, а всю свою клиентуру скармливал Киру, который теперь делил ее с остальными ребятами из отдела. Он же собирал с них мою долю в тридцать процентов – схема работала так безупречно, что было очевидно: бесконечно это продолжаться не может.

На столе Кира зазвонил телефон, он развернулся на стуле, на автомате поднес трубку к уху и вдруг торопливо защелкал пальцами, привлекая всеобщее внимание. Спустя несколько секунд выведенный на громкую связь низкий простуженный голос мрачно осведомился:

– Але? Это компания «Цельсиус»? Все правильно?

– Да, да, правильно, – Кир подмигнул кому-то из менеджеров. – Говорите.

– Я замерзаю, – с натугой прохрипел голос. – За-мер-за-ю.

Теперь уже все присутствующие в отделе сгрудились вокруг стола Кира – похоже, это представление он устраивал не в первый раз.

– Мне нужно подвести подогрев к ногам, лучше всего водяной, у него самая высокая теплоемкость. Нужно поставить солнечные батареи в черепную коробку, по пластине на каждое полушарие. Нужно обмотать тело электрическим одеялом в три слоя. Нет, лучше в четыре.

– Да, да, хорошо, я все записал, – проговорил Кир, он раскраснелся и с трудом сдерживался, чтобы не рассмеяться. – Что-нибудь еще?

В динамике засвистело, послышался треск межгалактических помех, и в помещение хлынул дымящийся поток жидкого азота – я машинально вжал голову в плечи, от изрыгающего космический холод телефонного аппарата запульсировал шрам на шее.

– Я замерзаю, – голос сделался далеким, едва различимым. – За-мер-за-ю.

Свист усилился, превратился чуть ли не в скрежет, в невыносимый и пронизывающий до костей ультразвук. И вдруг оборвался в самой верхней точке короткими гудками – Кирилл заметил вошедшего в отдел РОПа и нажал на отбой.

– Булгаков!

Борис Сергеевич рассерженным богомолом прошел сквозь подобострастно расступившуюся перед ним толпу сотрудников, но, не дойдя пары шагов до Кира, увидел меня и изменил свои намерения. А может, просто не сумел придумать, в какую именно форму завернуть свое клокочущее негодование. Так или иначе, Кирилл отделался одним лишь страшным взглядом РОПа с условно отсроченной дисциплинарной выволочкой, я же, наоборот, удостоился полноценной аудиенции в переговорной комнате.

– Хорошо, Дашкевич, начнем с самого простого, – сказал РОП, когда за нами закрылась дверь. – Во сколько у нас начинается рабочий день?

В моих ушах все еще стоял парализующий волю свист, меня все никак не оставляло видение разлитого по полу, дымящегося жидкого азота, а главное – голос звонившего показался мне тревожно знакомым, и этому голосу, похоже, действительно нужна была помощь.

– Дашкевич?

– В десять утра, – очнувшись, сказал я.

– А сейчас у нас сколько?

– Чувствую, что