Собрание сочинений. Том 11. 2023–2024 - Юрий Михайлович Поляков

того, как вел себя при жизни, или лопаешь в фойе до одурения пломбир из железных вазочек, запивая «Дюшесом», или стоишь в углу, затянутом паутиной. Но однажды мне стало понятно: нет, ты не уходишь из зала, а просто исчезаешь, перестаешь быть, прекращаешься… А это же совсем-совсем другое! Я пытался успокоить себя тем, что такая же участь ожидает всех остальных, даже космонавтов и олимпийских чемпионов. Не помогало. Чужая смерть – перегоревшая лампочка. Твоя смерть – погасшее солнце. Иногда, проснувшись ночью, я вдруг настолько отчетливо ощущал свое будущее отсутствие в мире, что содрогался и рыдал, будя родителей, а им рано вставать на работу. На вопрос, в чем дело, приходилось врать про заболевший зуб. А как ответить: плачу оттого, что когда-нибудь умру? Засмеют! Меня тащили к зубному врачу, этот живодер всегда найдет у тебя кариес и включит жуткую бормашину. С тех пор ледяной ужас будущего исчезновения иногда накатывает на меня, перехватывая дыхание и наполняя тело дрожащей холодной пустотой. Я даже почти привык. Но только не сейчас, когда на моей спине можно жарить яичницу! Лучше об этом вообще не думать…

– Машико, у тебя хмели-сунели есть? – крикнула Нинон.

– Вроде было чуть-чуть… – не сразу отозвалась запасливая вдова.

Я стал думать про Зою, вспомнил, как она выходила из моря, и мне полегчало. В прошлом году, одиноко бродя вдоль берега от Голого пляжа до Сосновой рощи, я зачем-то выискивал на пляже девочек, хоть чем-то похожих на Шуру и Ирму, а найдя, мучительно сравнивал их между собой. Зачем? Не знаю… Сравнивал и никак не мог определить, какая из них лучше, хотя разумом склонялся все-таки к Казаковой, ведь ее я знал с первого класса, а Комолову всего-то одну смену. Но зато как она смотрела на меня во время прощального костра! Впрочем, зря, зря я мучился выбором, судьба-индейка решила все за меня сама! Первого сентября, увидав пустое место за партой, где обычно сидела Шура, я почуял, как заныло сердце-вещун, а после урока подошел к Ирине Анатольевне, якобы уточнить домашнее задание, и поинтересовался, словно невзначай:

– А Казакова опять болеет, да?

– Нет, Юра, она переехала, квартиру им дали, будет учиться в другой школе… – ответила классная и посмотрела на меня с таким состраданием, будто понимала мои переживания.

Неделю я ходил как в воду опущенный (хотя на самом деле по дну можно передвигаться только в тяжелом скафандре со свинцовыми подошвами), а потом заметил, что в классе появилась новая девочка – Надя Кандалина, приехавшая из Кустаная с матерью, которая готовилась к защите диссертации в пединституте, откуда к нам каждый год присылали практиканток, робких, как новые рыбки, выпущенные в чужой аквариум. Ничего, освоятся и будут потом кричать на детей так, что стекла в рамах треснут.

Кандалины поселились в аспирантском общежитии, на углу Центросоюзного и Переведеновского переулков. Нельзя сказать, что я сильно заинтересовался новой одноклассницей, но в сердце у меня после переезда Шуры появилась какая-то сосущая пустота, и ее следовало поскорее кем-нибудь заполнить. Тут я, видимо, пошел в Тимофеича: если в его «манерке» остается заводского спирта меньше половины, он начинает тревожиться, нервничать и не успокаивается, пока снова не заполнит фляжку «под пробку». Тогда он с удовлетворением произносит одни и те же слова: «Вот теперь порядок в танковых войсках!»

Как-то вечером Серега Воропаев, Андрюха Калгашников, Колька Виноградов и я, сделав уроки, пошли прогуляться по школьным окрестностям, как говорится, на людей посмотреть и себя показать. Когда мы проходили мимо пятиэтажного кирпичного дома с черной вывеской «Общежитие Московского областного педагогического института имени Н. К. Крупской», Калгаш показал на окно, горящее под самой крышей, и сообщил, хитренько глянув на меня:

– Там твоя Надька живет.

– Почему это моя?

– Ну не моя же.

– Ты-то откуда знаешь?

– Сорока на хвосте принесла.

– Интересно, а что она сейчас делает? – подхватил Воропай.

– Можно посмотреть, – усмехнулся Виноград и кивнул на пожарную лестницу.

Начиналась она довольно высоко от земли (даже взрослый не дотянется до первой перекладины) и вела прямо на кровлю, проходя по стене в полуметре от окна Кандалиных.

– Туда не долезешь, – засомневался я.

– Ха-ха! Хиляк! А ну, подсадите меня! – потребовал Колька.

Я всегда завидовал мускулатуре Винограда, его торс похож на «Экорше», гипсового мужика без кожи, который стоит у нас в изостудии для того, чтобы юные художники могли разобраться в мышечных хитросплетениях человеческого тела. А когда Колька напрягает бицепс, напоминающий бугристый картофельный клубень, у меня от досады холодеет под ложечкой, но зато он троечник, а я хорошист с проблесками пятерок.

Держа за ноги, мы подсадили друга так, чтобы он смог ухватиться за нижний железный пруток, а дальше Виноград легко подтянулся, как на турнике, быстро, точно юнга Дик по веревочной лестнице, вскарабкался вверх, затем, держась за металлическую боковину, рискованно отклонился влево, заглянул в окно и сразу же отпрянул, крикнув вниз:

– Мать моя женщина!

Через минуту Виноград по-обезьяньи спустился вниз, спрыгнул на землю и, легко присев, вытянул вперед руки, словно закончил упражнение на кольцах, с которых я обычно позорно срываюсь.

– Ну, что там, что? – обступив верхолаза, взволнованно допрашивали мы.

– Звездец! Сами посмотрите! Полный отпад!

– Голая, что ли?

– Не то слово!

– Надька или мамаша?

– О-о! Лезьте – увидите!

Лихорадочное любопытство охватило нас. Вслед за ним наверх вскарабкался, конечно, не так ловко, как Виноград, Серега, потом и Андрюха. Оба, вернувшись, закатывали глаза, мотали головами, хватались за сердце.

– Я балдею… Я рожаю… Я охреневаю…

– Ну, расскажите, пацаны, расскажите! Жалко вам, что ли! – изнывал я от жгучего неведения.

– Офигеть! Как я на нее теперь в классе смотреть буду? Охмурительные дочки-матери…

– Ну, ребята?!

– А самому-то слабо? Дрейфишь, хиляк!

– Не слабо, но… – ответил я, заранее чувствуя в теле дрожащую слабость. – Я высоты боюсь…

– Все боятся. А как ты в армии с парашютом будешь прыгать, чмо болотное? Надо тренироваться!

– Я попробую…

– Другое дело!

Они втроем схватили меня под коленки, подняли так высоко, что мне даже подтягиваться не пришлось, а только сесть за первую перекладину. Борясь с ужасом и стараясь не смотреть вниз, я медленно пополз вверх, намертво хватаясь за холодные стальные прутки. Добравшись до пятого этажа, я перевел дух, а потом, судорожно вцепившись в ребристую боковину, стал, превозмогая страх высоты, медленно отклоняться влево, чтобы заглянуть в окно. Сначала мои глаза оказались на уровне карниза, усеянного белесым голубиным пометом, тогда я, изнывая от безрассудства, поднялся еще на одну ступеньку и наконец смог заглянуть вовнутрь.

В небольшой комнате с бежевыми крашеными стенами, скудной казенной