Собрание сочинений. Том 11. 2023–2024 - Юрий Михайлович Поляков
Мне сунули в рот таблетку и влили из чайника немного воды, чтобы я мог проглотить лекарство.
– Нет, Лидка тебя не родила, а в капусте нашла, Болдуин! – пошутил Башашкин.
– Не переворачивайся! – строго предупредила Нинон.
Оставив меня в комнате, все разошлись по делам. Я лежал, прислушиваясь к тому, что происходит на участке. Батурины с Лариком, Лиской, Мишаней и Рексом ушли на вечернее купание. Счастливцы! Море на закате успокаивается до прозрачной неподвижности, а солнце, снижаясь, превращается в малиновый диск, постепенно задвигающийся за горизонт. Неля, цокая по дорожке каблучками, отправилась на работу в ресторан, и до меня донесся аромат ее крепких, волнующих духов. Машико с казачкой, гремя кастрюлями и ругая цены на базаре, занялись приготовлением ужина – каждая на своей кухне, но при этом они перекрикивались через весь участок, обсуждая интересное положение, в котором оказалась Неля, а также бедного Добрюху, верной дорогой идущего к большим неприятностям. Из их громкого разговора я понял, что сестры Бэрри никакие не родственницы, а просто работают в одной музыкальной школе. На юг же они ездят не купаться и загорать, как добрые люди, а мужиков обдирать и ноги задирать…
Лежа на животе, лицом в подушку, я чувствовал, как жар сушит размазанное по спине мацони, вытягивая соки из капустных листьев. Казалось, если на мою пылающую кожу, как на сковородку, вылить, разбив ножом скорлупу, сырое яйцо, получится глазунья. Перебрав вроде бы все мысли, которые удалось обнаружить в голове, я заскучал и для отрады стал вспоминать девушку-пажа, грациозно кормившую с руки черного лебедя. Мне вдруг пришло в голову странное сравнение: цветы расплачиваются за свои прекрасные бутоны тем, что их все норовят сорвать и сунуть в букет, а девушки рискуют попасть в руки пижонов, вроде Гоги или Давида. Но, подумав о Зое, я ужаснулся, что она могла бы увидеть меня сейчас вот такого, воспаленного, жалкого, обмазанного простоквашей и облепленного капустой. Ужас!
Кто-то погромче включил на кухне радиоточку, и глубокий женский голос с надрывом запел:
Пускай любовь тебя обманет,
Пускай не стоит ею дорожить,
Пускай она печалью станет,
Но как на свете без нее прожить?
Затем мои мысли незаметно переключились на Шуру Казакову, которая, переехав в Измайлово, перешла в другую школу. Вот ведь тоже странное дело: в прошлом году, страшно скучая по Шуре, я тем не менее летом в пионерском лагере запал на загадочную Ирму Комолову. Она тоже была не прочь со мной подружиться, даже написала мне после прощального костра на пионерском галстуке: «Будь смелее, Юра!», намекая на то, что зря я почти месяц ходил вокруг да около. Но после «Дружбы» здесь, в Новом Афоне, расставшись с Ирмой и еще не встретившись по окончании каникул с Шурой, я мучался, мысленно сравнивая этих двух девочек. Странное состояние. Видимо, я все-таки пошел в Лиду. Она может торчать у прилавка битый час, мучительно разглядывая две одинаковые блузки – только одна с планкой, а другая без.
– Гражданочка, вы хотя бы до конца рабочего дня определитесь! – злятся продавщицы. – Нам кассу сдавать!
– Да-да, сейчас, я сейчас, извините… – шепчет моя несчастная маман, и слеза мучительной нерешительности ползет по ее щеке, размывая пудру.
Башашкин называет это комплексом буриданова осла, который сдох от голода, стоя перед двумя одинаковыми охапками сена, так как не мог выбрать, с какой начать. И еще дядя Юра говорит: «Лидкино счастье, что она живет при социализме в обстановке умеренного изобилия, капиталистический ассортимент убил бы ее на месте!» Это уж точно! Я до сих пор помню, что было с тетей Валей, когда мы ходили на американскую выставку в Сокольники. А ведь Батурина в отличие от младшей сестры гораздо собранней и решительней по натуре, хотя и на нее иногда находит. Не замешкайся она с меховыми воротниками в ГУМе, и, возможно, Башашкину не пришлось бы вшивать смертельно опасную «торпеду».
Я вдруг вообразил, как умру, не сумев выбрать одну из двух девочек, и меня понесут под духовую музыку в красном гробу по Балакиревскому переулку. Следом двинется вся 348-я школа: не каждый день уходят из жизни твердые хорошисты, члены Совета дружины. Впереди будут идти Шура с Ирмой, обе в черных школьных передниках, с траурными капроновыми бантами в косах. Охочие до похорон прохожие, сгорая от любопытства и кивая на двух безутешных школьниц, станут перешептываться, мол, ходят слухи, что этот странный мальчик, лежащий носом вверх в гробу, скончался от нерешительности, как буриданов осел. Несчастный подросток! Куда смотрела общественность? Невосполнимая утрата! Незаменимых людей нет, и все-таки… Стенгазета недорисована, стихи о злостном прогульщике Галкине недосочинены:
Две недели Галкин Толя
Не показывался в школе,
Он серьезно занедужил,
Съев кастрюлю щей на ужин…
15. Акрофобия
И я задумался о смерти в целом, ведь, согласитесь, любой ребенок вырастет, постареет, заболеет и скончается, это, увы, неизбежно, хотя, конечно, невероятно. Иногда на досуге я пытаюсь представить себе, как это будет. Всё-всё вокруг останется в прежнем виде, а ты исчезнешь навсегда. Но как раз это и непонятно. Когда закрываешь глаза, делается темно. А когда исчезаешь? Тогда – что?
Однажды в кинотеатре, глядя на экран, я от волнения пинал ногой спинку переднего кресла, и потревоженный зритель, обернувшись, погрозил мне пальцем. Отец, злой из-за того, что Лида не разрешила ему перед сеансом выпить дорогого «бархатного» пива, предупредил: еще один такой пинок, и мне будет плохо. Я твердо пообещал, но потом забылся и, когда пираты пошли на абордаж, снова лягнул спинку, да так, что нервный мужик впереди взвился, а Тимофеич без слов выволок меня за ухо в фойе и толкнул в угол, под лестницей, возле туалета, а сам все-таки взял «бархатного» пива. Я стоял лицом к стене и рыдал, слушая, как за стеной продолжается неведомое и невидимое кино, доносятся бухающие звуки и невнятные голоса, но чем кончится дело, теперь уже не узнать. К счастью, угол оказался затянут паутиной, в которой запуталась муха, такая здоровенная, что паучок никак не мог с ней справиться. Наблюдая за их борьбой, я успокоился, а фильм досмотрел до конца года через два по телевизору.
В простодушном детстве я представлял себе смерть именно так: ты как бы уходишь из зала, и кино продолжается без тебя. Ты же в зависимости от
