На этой планете взрослых нет - Даша Охоцимская
Теперь я уже почти как моя мама – пользуюсь хорошим парфюмом и читаю те книжки, какие мне захочется. Еще, так же, как и она, я научилась загадочно молчать и улыбаться, и Питер перестал меня спрашивать, когда я вернусь домой, еще задолго до нашего расставания.
Я отправила Питеру смс, что согласна. Взяла с собой свои самые непривлекательные вещи и книгу потолще. Питер сказал, что заедет за мной в девять. В 08:59 написал, что стоит внизу. Купил газету, пиво, малину – «Я не был уверен, что там что-то растет, и поэтому пусть будет такая, и вот еще резиновые галоши».
До фермы путь был извилистый. От Берлина километров пятьдесят на север, потом, не доезжая до городка в северном Бранденбурге, свернуть у какой-то развалины, повернуть налево, проехать поле, потом направо. Перестал ловить телефон. Самой оттуда не выбраться, подумала я. Колесо машины ухнуло в яму. Дороги здесь прямо как у нас на даче.
Сам домик выглядел так, будто последний раз здесь кто-то жил в прошлом веке. Я с интересом разглядывала артефакты – от старой счетной машинки до отсыревших книг по философии. Деревенских котов в дом не пускали, поэтому в унисон со скрипящим полом в стенах пищали мыши. На кухне я нашла сухую пачку сигарет. Мой приезд сюда – это уже саботаж моего протеста. «Я тебя люблю», «нам надо расстаться», но вот мы вместе приехали на дачу, я смотрю, как ты разводишь костер, варишь суп и ремонтируешь крышу.
Весь день Питер и Йохан работали: пилили доски, что-то сверлили, переговаривались друг с другом на диалекте, таскали какие-то тяжелые на первый взгляд предметы, волокли кучу строительного мусора, потом крутили самокрутки и с наслаждением их закуривали. Я проводила свой день в неге безделья. Ходила, пинала одуванчики, заигрывала с котами. Носила свой самый страшный свитер на тот случай, если останусь со своим вроде как бывшим возлюбленным наедине в непонятных обстоятельствах. Ела малину, вкусную, будто правда с куста. Во многое можно поверить, если себя в этом убедить. Единственное, чего я не понимала, – это люблю ли я его до сих пор или просто пользуюсь удобным случаем провести время вместе, без обязательств и без условий.
Вечером пошел ливень, и вместо костра на улице мы разожгли печку. Я придвинулась к ней поближе, как в Серебряном бору. В октябре здесь сыро, и эта сырость пробирает тебя насквозь, сколько свитеров ни надевай, все равно будешь чувствовать себя дураком. Они начали курить в доме. Скоро гостиная стала похожа на пустой, продымленный берлинский бар, откуда ушли все посетители. Йохан открыл вино, мы ели похлебку из чечевицы и грызли хлебцы.
Спустя две бутылки на троих я почувствовала, как шираз забился где-то в висках и лег на голову бетонной плитой. Решила, что настало время отправиться спать, пока еще могу идти. Это несложно, гораздо сложнее поднять голову и вскарабкаться вверх по лестнице. Мыши в стене тихонько про нас сплетничали, снаружи орали мокрые коты. Раздался глухой звук – Питер и Йохан открыли настойку и разговаривали о чем-то на швабском диалекте. Если в детстве меня отправляли спать наверх, потому что нечего подслушивать разговоры взрослых, то теперь я добровольно сдалась кровати в десять часов вечера. Да, дома ждет счет от стоматолога, а китайскую лапшу с прошлой недели давно пора выкинуть. Лето уже закончилось, список литературы прочитан на несколько лет вперед, никто не будет ждать, что я сдам презентацию до полуночи. Теперь все, чего я хочу, – это еще почитать эту книгу о нас и узнать, чем все закончится.
Где бы здесь еще купить малины, подумала я, снимая свитер. Бухнулась на матрас всем телом, не в состоянии раздеться, – во-первых, холодно, во-вторых, слишком много движений, – а к утру, как я знала по всем предыдущим дачам, станет еще холоднее. Я закрыла глаза и стала спрашивать себя, как понять, любишь ли ты еще человека или просто держишься за него как за несущую конструкцию своего умеренного счастья.
Умеренности мне точно не хватало. Я то ограждала себя от всего, то отчаянно наверстывала упущенное. Я выросла в среде, где человеческое тепло считалось редкостью, делиться которой нужно очень аккуратно, а здесь я попала в мир, где его раздавали просто так, буквально за красивые глаза. Мне хотелось тепла, но чужое брать было как будто бы нельзя, нужно генерировать свое. Но где его взять? Скоро зима, и снова все замрет и замерзнет, скоро снова полгода будет идти снег, и я останусь одна.
Одиночество как факт меня не страшило. Научиться жить с самой собой – вот это вызов. Я немного завидовала маме, мне казалось, что ей комфортно одной. У мамы есть талант – она умеет очень красиво и загадочно молчать. Это получается у нее настолько хорошо, что по ее непроницаемому лицу никогда не понятно, о чем она думает на самом деле.
Когда мы переехали из Серебряного бора обратно в Москву, ремонт в нашей новой квартире подходил к концу. Еще пару недель мы спали втроем на диване: бабушка, мама и я, а отчим спал на брезентовой раскладушке. Новая квартира находилась на той же лестничной клетке, что и старая, и мы отправлялись туда помечтать. Так несколько дней мы с мамой ходили валяться на матрасе среди банок с красками и представляли себе жизнь после ремонта. Тогда я с удивлением узнала, что взрослые, оказывается, тоже могут мечтать, но о чем еще мечтала моя мама, по-настоящему, представить мне было сложно.
Отчим хотел сына, я – вернуться в Серебряный бор, а мама молча воплощала наши мечты. Входили ли ее мечты в наш список, мы не знаем. Вскоре мама родила моего брата, купила дачный участок и много меня обнимала.
Когда я стала чуть старше, я поняла, что иногда можно прожить с человеком всю жизнь, но так и не узнать, о чем он мечтает. Я знала, что маме хотелось другие полки в кладовке. Что она любит фисташковое мороженое, кофе из турки и Средиземное море зимой. Но вот о чем она мечтает или чего хочет, я не представляла и не решалась спросить.
С возрастом я стала все больше походить на маму. Иногда я чувствовала, как она просыпалась во мне, – когда нужно было принять какое-то решение, я обращалась внутри себя то к маме, то к Монике Белуччи, представляя себе, как та или другая выйдут из
