Доктор - Андрей Юрьевич Убогий
Можно было подумать: из этого дома не выносили различные вещи, чтоб их продать и купить себе зелья, еды или выпивки, – а, напротив, сносили сюда бесполезную рухлядь и хлам со всех близлежащих дворов и помоек. Суть городской нищеты как раз в том, что она не бедна. Наоборот, обильна предметами – в большинстве своем, правда, давно уже вышедшими из обихода. Это только богатые люди могут позволить себе иметь одну-две пары туфель, один плащ и один, скажем, костюм – потому что все, сколько-нибудь обветшавшее или надоевшее, они выбрасывают или отдают безо всякого сожаления. А нищета задыхается от избытка предметов, не в силах расстаться с поношенным и прохудившимся хламом. И поэтому в доме у бедных людей собирается-копится все: от продавленного дивана до сломанного зонта, от дырявой кастрюли до перегоревшего утюга. Порой даже кажется: именно груз тех предметов, с которыми люди боятся расстаться, и погружает их на унылое пыльное дно нищеты.
Разгребая завалы в трех комнатах Милы, – а ведь были еще и кладовки, и кухня и ванная, – я находил там немало старинных вещей: хоть сейчас относи их в музей. Например, мне попался изогнутый рубель, весь темный от времени и покрытый затейливо-сложной резьбой: ну кто сейчас знает, что это за штука и для чего она предназначена? Еще нашел два допотопных утюга. Один представлял из себя тяжеленную чушку, отлитую из чугуна, с клеймом «Мальцев» на выпуклом черном боку. Этот утюг разогревали, ставя на плиту. А в другой утюг засыпали горячие угли: его крышка, вместе с деревянною ручкой, откидывалась на шарнире, а по бортам, словно иллюминаторы у корабля, располагались отверстия для поддува.
Отыскал и старинный безмен, и – откуда он взялся? – светец для лучины, огромный амбарный замок, весь изъеденный ржавчиной, чапельник для сковородки, чугунные пестик и ступу и еще несколько кованых старых железок, ни названия, ни назначенья которых я вспомнить не мог. Это все я решил не выбрасывать – руки не поднимались отнести эту древность в овраг – а свалил это все в самой дальней кладовке. «Вдруг – подумал, – какому-нибудь краеведу это все пригодится? А может, и я, пока жив, отнесу эти штуки в музей».
Интересно, что вещи, старея, сначала теряют свою изначальную ценность и становятся всего-навсего хламом; но потом, если им удается преодолеть некий срок и значительно пережить свое время, то их ценность начинает расти. Преодолевшие время предметы тогда переходят в новое качество: если раньше признавалось лишь только их, так сказать, тело – утюг был всего-навсего утюгом, топор топором, а лопата лопатой, – то спустя некое время мы начинаем чтить как бы души предметов. Или, точнее сказать, души тех, кто их мастерил, их использовал, кто беседовал с ними во время работы, кто их ломал и чинил, продавал, покупал и закладывал в трудные годы, тех, кто сетовал, что неразумные дети и внуки не ценят таких замечательных, старых, надежных вещей, а все норовят завести себе что-нибудь помоднее. Предметы старинного быта тогда превращаются в то, что служит уже не потребностям тела – но радует душу…
Радостью для меня было и то, что среди мусора обнаружилось несколько книг – причем именно тех, что мне были дороги, что я часто читал-перечитывал в прежние годы. Здесь были «Война и мир», «Преступление и наказание», «Путешествие в Арзрум», «Герой нашего времени», «Мертвые души» и «Записки охотника». Каждый из старых, затрепанных и пожелтевших томов я доставал и осматривал, сдувал пыль и выкладывал книгу на подоконник с чувством, как будто я встретил старинного друга. Даже Мила заметила, с какой нежностью я обращаюсь со старыми книгами, и насмешливо крикнула:
– Ты их еще расцелуй!
– Дура ты, Милка, набитая, – вздыхал я. – Мало тебя, видно, в детстве пороли. Что ж ты книги – и в мусор забросила?
– А они и есть мусор. – Потянувшись-прогнувшись, Мила сладко зевала. – Кому от них прок? Может, нам с тобой? Что-то я сомневаюсь…
Спорить с ней я не стал. Вместо этого разложил книги по подоконнику именно в том порядке, в каком собрался их перечитать. «Начну, пожалуй, с Лермонтова, – решил я. – Как там начинается “Герой нашего времени”? Кажется, так: “Я ехал на перекладных из Тифлиса…”».
XLII
В конце концов комнаты Милы приобрели вид довольно приличный. Все в квартире работало: электричество было, вода – как холодная, так и горячая – тоже, и канализация, после того как я прочистил ее куском жесткой проволоки, заработала тоже исправно. Во всяком случае, в туалет стало можно зайти, не зажимая нос от зловония.
И вообще, весь этот каменный дом у оврага был построен на редкость добротно и мог бы служить еще долгие годы. Кто сейчас кладет стены толщиной в два с половиною кирпича, словно это стена не жилища, а крепости? И кто набирает полы из толстенных, отлично подогнанных досок шириною в полметра? Дом этот строился словно бы для иной по размаху и наполнению жизни – могучей, обильной людьми, основательной и долговечной. Но, по злому капризу судьбы, жизнь в этом доме иссякла еще до того, как потрескались стены и прохудилась надежная кровля. Из восьми квартир были заняты только две: та, где жили мы с Милой, и еще одна, на втором этаже, где обитала угрюмая, напоминавшая павиана старуха.
Дом, как рассказала мне Мила, был предназначен на снос лет уж двадцать назад, и многие из жильцов поразъехались или поумирали, так и не дождавшись обещанного расселения.
– Осталась вот только я да Клеопатра Витольдовна.
– Как-как? Клеопатра Витольдовна? – переспросил я. – Ну и имечко: прямо-таки дама из рыцарского романа!
– А что ты думаешь? Мне рассказывали, что эта самая Клеопатра была редкой красоткой, и по ней сохло полгорода. Один полковник застрелился прямо
