Мастерская - Менис Кумандареас
Дальнейшие события развивались стремительно… Теперь ей казалось, что она, Варвара Аргиру, имела когда – то супруга и компаньона. Казалось, что фамилию Тандис она заняла на время и что теперь ее нужно вернуть обратно… От прошлого остался лишь привкус ржавчины, той, которой покрываются винтовые лестницы в старых домах… Беба верила, что если все расставить по своим местам, то появится какой – то смысл во всей этой жизни, хоть какое – то ее оправдание. Но она все медлила, наверное плохо себе представляя, как во всем этом можно разобраться. Все, чему ее учила партия, давным – давно забыто… Возможно, потому, что партийные лозунги были слишком оптимистичны и ее не очень устраивали; возможно, потому, что для того, чтобы остаться до конца верной делу партии, требовалось мужество, а мужества ей не хватало… Но тем не менее через оккупацию, через кровопролитную гражданскую войну, через диктатуру24, через все трудности и лишения она прошла, высоко держа голову. Поэтому – то, когда дела Власиса стали совсем плохи, Беба отказалась отдать его в больницу. Она решила взять на себя всю ответственность за его состояние, оградив от друзей, коллег, родственников. Забросила все свои желто – оранжевые одежды и, собрав волосы в узел и перевязав их лентой, бледная, с запавшими глазами слонялась по квартире, как привидение. Дела в мастерской Беба поручила вести одному своему клиенту, торговцу стеклом. Прекрасно зная, что он у нее потихоньку ворует, в мастерскую не показывалась и не отходила от больного ни на шаг. Обычно Власис лежал молча, а Беба сидела рядом с вышивкой в руках.
Швед уехал на родину. Вместо него теперь приходил его ассистент, розовощекий блондин с небольшой сумкой под мышкой. Войдя в дом, он церемонно отвешивал Бебе поклон, открывал сумку, доставал темно – зеленые и фиолетовые ампулы и торжественно раскладывал их на старом комоде, где раньше стояли баночки с мазью от ожогов, бутылочки с рыбьим жиром, настоями диких трав и другими снадобьями. Затем садился на постель Власиса и, наклонившись, разговаривал с ним полушепотом. Власис, не мигая, смотрел в потолок. Иногда он шевелил ресницами. Глаза оживали, в них появлялся проблеск сознания.
Врача звали Солоном. Он был из протестантов, но принял православие и переехал жить в Грецию. Солон любил говорить, что Греция ему нравится, в отличие от Швеции, которая нагоняла на него смертельную скуку. У парня были удивительно голубые глаза. Бебе казалось, что она уже их где – то видела. То ли на картинах эпохи Возрождения, то ли на фотографии в одной из тех книг, которые были куплены когда – то в рассрочку. А может, у Солона были глаза того туриста из Голландии, который подвозил их, когда их «Шкода» сломалась…
Постепенно Беба стала относиться к врачу с большим доверием. Стала даже оставлять с ним Власиса, чтобы сбегать в парикмахерскую или в магазин… Сделав кое – какие покупки, Беба, запыхавшись, возвращалась обратно. Одно только присутствие Солона, этого совсем еще юного врача, действовало на нее, как бальзам на раны. Но как только он уходил, Бебе становилось страшно. Ей хотелось броситься ему вслед, остановить и расспрашивать о его родине, где парни любят играть на губных гармошках и плавать в фиордах, спрашивать о том, какое лето в этой стране и какие там белые ночи… Хотелось просить, чтобы он сделал все возможное, немедленно… Пусть все будет как раньше, пусть худо – бедно, пусть с грехом пополам, но только чтоб без такого горя… Как безумная, сбегала за ним по лестнице. Однажды, догнав его уже на улице, схватила за руки и крепко сжала их, как бы моля о защите. Парень на ломаном греческом посоветовал ей не отчаиваться и верить. «Все обойдется, – говорил он. – Ведь у вашего мужа чистая душа и сердце ребенка».
Власис умер под вечер. Рядом была только Беба… Она вышивала, а Власис, лежа неподвижно, внимательно рассматривал потолок, словно увидел там что – то новое. Что муж умирает, Беба скорее почувствовала, чем увидела. Какие – то длинные тени… Что – то очень ужасное… Мертвенно – бледное лицо… Руки судорожно дернулись и застыли у горла… Вышивка выпала из рук Бебы. Она долго сидела у постели, не зажигая свет. На улице визжали тормозами машины, кто – то громко смеялся и разговаривал. Наклонившись над покойником, Беба закрыла ему глаза, сложила на груди руки. Поднялась с места, чтобы пойти позвонить, но тут же передумала. Подобрав с пола вышивку, опять опустилась на стул. Так и просидела всю ночь до утра…
Вспомнились похороны… Серое небо, немногочисленные друзья, одетые в траур родственники… Власиса похоронили рядом с его родными. Беба сама настояла на этом. «Его могила должна быть здесь и только здесь», – твердила она и добавляла с гордостью: «Он один решился плыть против течения! Он один осмелился выступить против всей этой дряни!.». Никто эти слова не принял всерьез. Все сочли, что у Бебы просто – напросто расшатаны нервы. «Что с нее взять? – перешептывались вокруг. – Она всю жизнь прожила с ненормальным!» Когда возвращались с кладбища, кто – то ее поддерживал за локоть. Теперь она не помнит, кто это был… Тетя Дина? Кузина Фифи? Или, может, одна из умерших бабушек, которая встала из могилы, решив проводить внучку до кладбищенских ворот? Возможно, это была бабушка Ангелина, которая похоронена рядом со своими тремя сыновьями… Кого – то из них убили на Балканских войнах25, кто – то погиб в Малой Азии… в свое время бабушка Ангелина, говорят, была настоящей красавицей, да, конечно же, это была она!.. Моросил мелкий дождь… Беба дрожала от холода в своем старомодном пальто, выкрашенном по такому случаю в черный цвет.
В этом самом пальто ярко – красного цвета вечером по субботам они с Власисом разгуливали по площади Омония. Пили салеп, лакомились самалем, а потом веселились до утра в «Олимпии» в компании торговцев фисташками и каких – то девиц. В шуме кладбищенских сосен Бебе слышались слова отца: «Мастерская нам досталась почти даром!» Птицы в густой листве пели: «Резеда, моя милая Резеда!»
В витрине лавки мерцал свет… Наверное, она
