Мастерская - Менис Кумандареас
Глава 7. Старое и забытое…
Проезжавшие по Афинскому шоссе машины останавливались на пятом километре у новой сверкающей бензоколонки, где, пока заправлялись машины, зимой предлагали дымящийся кофе, а летом – ледяной лимонад. Многие из клиентов, попивая через соломинку прохладительные напитки, с любопытством рассматривали огромного рыжего пса с белыми пятнами, который то путался у них под ногами, то исчезал в дверях соседней лавки.
Это было полутемное, длинное, как кишка, помещение. Забрызганная известкой витрина лавки никак не гармонировала с роскошью бензоколонки. Сквозь стекло витрины, которая никогда не освещалась, можно было увидеть сваленные кое – как светильники – торшеры, бра, настольные лампы. Сверху свисало несколько запыленных люстр. Покупатели сюда заглядывали редко. Лишь чудаковатым старикам и старухам могла здесь вдруг приглянуться какая – нибудь старомодная лампа с фарфоровым абажуром. Ничего нового и интересного в этой лавке нельзя было обнаружить. Даже ее хозяйка, полная женщина с волосами пепельного цвета, зимой и летом сидевшая у входа на раскрытом стуле, казалось, принадлежит к совсем другому времени. Одета она была во все черное, в руках держала облезший веер, которым то и дело обмахивалась. Когда появлялся редкий покупатель, она тяжело поднималась со своего места. А остальное время сидела неподвижно, как статуя. Красные руки, обвисшая грудь, серое землистое лицо… Прохожих удивляли ее ноги. Белые и изящные, они как бы напоминали о том, что эта женщина была когда – то настоящей красавицей. Вытянув ноги поудобней, женщина поправляла ленту в волосах над выпуклым лбом. Рыжий пес лизал ей руки, тыкался мордой в подол, требуя еды.
Когда наступал вечер, женщина облегченно вздыхала. Морщины на лице разглаживались, и оно хорошело. В вечерних сумерках картины старого и давно позабытого проносились перед глазами… Вспомнилась свадьба, совпавшая с днем ее именин. Именины у нее были четвертого декабря, в день святой Варвары. Венчались в церкви Святого Павла, что в Метаксургис. На грузовиках и трехколесных фургончиках с большими корзинами и коробками приехали родственники и друзья из Эгиона. Женщины держали в руках букеты цветов, а мужчины, закусив ус, перебирали четки.
Говорили все сразу, сильно жестикулируя. Время от времени кто – нибудь заливался истерическим хохотом… Родственники жениха демонстративно молчали и отворачивались. Все они приехали на такси. Мужчины были в черных рубашках с серебряными запонками, женщины – в белых перчатках и шляпах с широкими полями.
Она до сих пор хранит в шкатулке свадебные фотографии. Неестественные позы, улыбки, кружева, высокий свадебный торт… Это был первый и последний раз, когда встречались ее и его родственники. Когда после венчания вышли из церкви, начался сильный ливень и родственников тут же как ветром сдуло.
А на углу улиц Ахарнон и Пипину новобрачных ждали подарки. Всем подаркам подарки… От всех этих подарков осталась лишь цветная литография, изображающая пирс в Эгионе со складами инжира – теми самыми, которые почти совсем развалились и теперь пустовали – да несколько десертных ложечек из серебряного сервиза. Все остальное исчезло бесследно… Беба вдруг представила, как все это добро – купленную в фешенебельном универмаге Сгурдаса дорогую посуду, домотканые ковры из Эгиона, гобелены из государственного завода ковровых изделий, пожелтевшие кружева прабабок и горшки с гардениями из цветочного магазина Флеряноса – все это несут под облаками в своих клювах аисты. Вместо детей, которым не суждено было родиться…
Безвременно и бесследно ушли из жизни многие из ее родственников… Дядя Ахиллеас, младший брат отца… В годы оккупации он занимался спекуляцией, запятнав позором их партизанскую семью. Впрочем, только он один из всей ее родни смог чего – то добиться в коммерции. Дядю Ахиллеаса нашли мертвым в ванной. Его бледная кожа была дряблой и рыхлой. Алчные вороватые глазки вылезли из орбит… Говорили, он умер от апоплексического удара… Была еще тетя Дина, великая мастерица печь вкусные пироги со шпинатом и чудесные пирожные. Это она во время оккупации прятала гранаты своего сына в мешке с фасолью. Погибла она глупо – попав под мотоцикл… Пирос, двоюродный племянник отца, был высоким и стройным, настоящий орел. Все считали его большим умницей… Он был членом ЭПОН21 и принимал участие в «декабрьских бесчинствах»22, выражаясь словами прокурора военного трибунала, приговорившего Пироса к ссылке в концлагерь… Ее приятели – однокурсники Такис, Алекос, Нана, как и другие, тоже прошли через все круги ада на Микронисосе и Юре. Один из них уже в земле, другие эмигрировали в страны Восточной Европы. Где – то там сейчас ее друг Сарандис. Назло всем правым, которые в те времена брились до синевы, он отпустил длинные шелковистые усы… До сих пор звучат в ушах песни, которые они пели на пикниках в Коккинос Милос: «Твои глаза зеленые с синими ресницами свели меня с ума…», «Я нашел другую с глазами твоими, с именем твоим…» В разгар веселья заводили: «К оружию! К оружию! Вперед на борьбу за желанную свободу!.».23
Мыслям и воспоминаниям не было конца… Вспомнились друзья – холостяки. Рахутис и Малакатес были как лодки, которые забыли привязать к причалу: они не принадлежали ни к левым, ни к правым. Говорили, будто Спирос женился на своей хозяйке. Это была полнотелая женщина с усами. Она не отпускала Спироса от себя ни на шаг и измывалась над ним, как могла. О Васосе говорили, что после того, как старик – фармацевт умер, оставив все свои деньги, да и аптеку в придачу, одному молодому пижону, он заболел какой – то болезнью, от которой стали выпадать волосы. Он перепробовал много лекарств, но спасти волосы так и не удалось. Васос облысел совсем, и мальчишки на улице кричали ему вдогонку: «лысый черт» и «плешивый дурак».
Одно время, помнится, они со скорбным видом, ссутулившись, бесцельно слонялись по улицам в развалившихся башмаках. Вспоминали с тоской свои прежние приключения. Ушли безвозвратно те времена, когда один из них скитался по Америке, воевал в Корее, а другой заводил знакомства с женщинами у аптечных складов… Обиженные, как дети, с которыми никто не играет, они направлялись
