Мастерская - Менис Кумандареас
Еще один переезд… Дождливое утро, небо плотно затянуто тучами. Вещи перевозила сама, в маленькой «Шкоде», набивая ее до отказа. Среди вещей была шкатулка с украшениями, резной сундучок с приданым работы мастера из Эгиона, две тумбочки с ручками из темного серебра, купленные когда – то на улице Патисион, камин с жестяной трубой, который она зажигала по вечерам, еще когда они с отцом жили на улице Пипину, облезшее зеркало в золоченой раме, перед которым она причесывалась и наряжалась в бесконечно длинные и пустые субботние вечера, когда с партией было покончено. Под тяжестью нехитрого домашнего скарба машина жалобно скрипела. Краска местами облезла, и была видна шпаклевка, обивка обтерлась и кое – где висела лохмотьями, двигатель заводился с трудом. От прежней «Шкоды» осталось одно лишь название.
Отец подал ей эту идею уже перед самой свадьбой. «Без машины в наше время, – говорил он, – все равно что без ног». Все обдумали и тщательно взвесили. Сначала решили было купить «Фольксваген», как – никак «народная машина» – название говорило само за себя, – затем долго присматривались к «Москвичу»… Наконец, выбор пал на чехословацкую «Шкоду». «Пусть теперь называют нас красными», – говорил, улыбаясь, старый Аргирос. Беба освоила машину быстро… В темных очках, с белой лентой в волосах, она сидела за рулем прямо, гордо подняв голову, и вела «Шкоду» ровно и уверенно. Рядом, съежившись, сидел Власис и молча наблюдал за ней. «Тебе эта машина идет, – сказал он однажды жене. – Я никогда не смогу водить так, как водишь ты». Бедная «Шкода»! Груда металлолома во дворе – это все, что от нее осталось. Днем в ее кузове играли соседские мальчишки, а вечером прятались парочки…
После смерти Власиса Беба перестала встречаться с родственниками и друзьями. Лишь изредка принимала приглашения случайных покупателей и ехала с ними в субботу вечером в какую – нибудь дешевую таверну. На следующий день она уже не могла вспомнить, как звали ее вчерашних приятелей. Более тесные отношения Беба поддерживала с коммерсантом из Серр, возившим ее по дорогим ресторанам. Иногда поздно вечером появлялся владелец завода пластмассовых изделий. Тогда Беба запирала двери на ключ и надевала длинную, до пят, ночную рубашку. Наутро после таких ночей ей всегда почему – то вспоминался отец…
Этот высокий мужчина с подстриженными усами непрерывно курил. На его голове была неизменная суконная кепка, в руках саквояж. «Я увезу тебя, – говорил он дочери, – в страну, где все стеклянное: дома, улицы, деревья… Там люди такие прозрачные, что можно увидеть все внутри, даже сердце…» Все в этой стране светится нежным розовым светом… Так красиво бывает у моря, когда заходит солнце… Вот они с отцом мчатся по этому хрустальному царству на тройке с бубенцами, а им вдогонку летят рождественские песни, распеваемые тоненькими детскими голосами… И чем дальше ехали они, тем светлее становилось… На горизонте уже видны были грубы газового завода, а чуть дальше – на перекрестке улиц Пиреос и Иерасоду – в небольшой мастерской переливались разноцветными огнями сказочные сокровища…
Время шло, но спать не хотелось. Не спал и пес… Зимой их пронимал до костей холод, летом они страдали от духоты и скуки. Как было бы хорошо, если бы здесь рядом на раскладном стуле хоть кто – нибудь сидел. Не разговаривать ей хотелось, нет, просто молчать вдвоем и лишь иногда перебрасываться словом или взглядом, как это раньше было у них с Власисом… Бебе не верилось, что Власиса уже нет. Все казалось, что он вот – вот выйдет из – за угла в своем осеннем костюме в узкую полоску, нескладный как юноша. Подойдет, улыбнется и морщины вокруг рта исчезнут…
По утрам она сталкивалась с ним в университетских коридорах. Этот коротко остриженный аккуратный парень с папкой в руках всегда вежливо уступал ей дорогу. Когда между лекциями появлялось «окно», он со своими однокурсниками ходил играть в кости в кофейню на улице Солонос. Когда она проходила мимо, парень, забыв об игре и друзьях, провожал ее долгим задумчивым взглядом… Власис всегда избегал дискуссий, то и дело вспыхивающих в аудиториях, на студенческих собраниях и выборах. Когда страсти разгорались и в перепалке как выстрелы звучали слова «стукач», «фашист», «красный», его лоб покрывался мелкими капельками пота… Беба никак не могла вспомнить, как это она позволила Власису приблизиться к ней. Вначале, конечно, это ни к чему не обязывало. Просто играла с парнем, как с маленьким. Но как – то незаметно дело дошло до свадьбы… И когда, бывало, чувства к мужу исчезали и она становилась расчетливо холодна, в груди вскипала обида, смешанная с презрением. С годами это презрение смягчилось и даже переросло в уважение. Сыграла тут роль и болезнь Власиса… Что же именно привлекло в нем? Какая – то общность или, наоборот, несхожесть? Беба не знала… Засыпая, она иногда, забывшись, протягивала руку к Власису, но рука натыкалась на холодную стену…
Вернувшись из клиники, Власис целыми днями сидел с отрешенным видом в кресле с раскрытой книгой на коленях. Не иначе как мысленно путешествовал вместе с Робинзоном и Пятницей по безлюдным островам, где на ветках финиковых пальм резвились обезьяны. Вечером Власис равнодушно смотрел на мигающий экран телевизора и по его лицу блуждала ироничная улыбка. Руками он судорожно сжимал подлокотники кресла. При свете торшера из их же мастерской Власис был похож на деревянное изваяние какого – то вавилонского божества. И когда Беба, нервничая, что муж все молчит и молчит, легонько толкала его, Власис закрывал лицо руками, как бы пытаясь защититься. Затем, успокоившись, клал голову на грудь жены и жадно вдыхал тонкий аромат ее тела. Вдыхал, как живительный воздух…
Врач – иностранец, которого Беба пригласила лечить Власиса, наотрез отказался брать деньги. «У нас, в Швеции, – говорил он, – в подобных случаях применяется самая эффективная терапия». В чем она заключается, он так и не смог толком объяснить. Твердил, что терапия эта предполагает освобожденность сознания и зрелость общественных отношений. «С этой точки зрения, – продолжал
