Ведьма Запада мертва - Кахо Насики
Я поставила рядом баночку крема для чистки серебра и положила связку лоскутков. Сегодня только подсвечники. Взяться за все сразу — целое дело, поэтому я понемногу начищала серебро, как другие понемногу вяжут по вечерам. Крема тоже почти не осталось. Заглянув в баночку, я вдруг вспомнила события одного давнего дня: тогда дочь была примерно ровесницей моей внучки Май. Нет, кажется, чуть старше… Да, старше. К тому времени она уже ушла из дома. В тот день дочь неожиданно вернулась — совсем измученная, до крайности истощенная, как птенец синицы, который изо всех сил пытается высвободить лапку из ловушки, но выбивается из сил. Это случилось внезапно, но у меня как раз стояла готовая на несколько дней похлебка из репы. Я еще подумала тогда, что сварила слишком много, а она очень кстати пригодилась. Пока дочь была в ванной, я выставила на стол все серебро, какое только было в доме. И как будто нарочно, оно успело потемнеть и требовало ухода.
Когда она вышла из ванной, я сказала:
— Поможешь мне?
Она посмотрела чуть удивленно, но молча села за стол и так же молча принялась за работу.
Если серебро оставить надолго, на него ложится тень, поэтому ему тоже нужно время от времени уделять внимание.
— Как хорошо, что ты здесь. Папа в таких вещах не силен.
Кажется, это было все, что я тогда сказала. Больше мы почти не разговаривали.
Была осенняя ночь, за окном стрекотали насекомые. Мы молча полировали серебро — вилку за вилкой. И с каждым отполированным прибором я чувствовала, как ее сердце понемногу успокаивается. Мы просидели до самой полуночи и начистили все до последнего предмета. До такого блеска, что на серебре не осталось ни единого мутного пятна и можно было увидеть свое отражение. Какой же прекрасной была эта сияющая гладь.
Работа редко дарит такое чувство завершенности, сказала тогда она, улыбнувшись с довольным видом.
Душевные раны не заживают так просто, но в такой старой, неспешной, кропотливой работе есть что-то, что поддерживает человека, будто старый друг. Пусть шрам и останется, но хотя бы воспаление вокруг него утихает.
Точно. Нужно еще записать рецепт средства для чистки серебра. Я достала тетрадь, озаглавленную как «Заметки о быте», куда записывала разные рецепты, и вывела карандашом:
Как приготовить средство для чистки серебра.
Твердое хозяйственное мыло мелко настрогать. Залить примерно пятьюстами миллилитрами кипятка и хорошо размешать. В зависимости от размера куска мыла понемногу добавлять кипяток, следя за тем, чтобы, остыв, смесь становилась желеобразной. Затем всыпать гофун — он продается в художественных магазинах (в Англии его называют whiting) — и понемногу хорошенько взбивать венчиком. Когда масса станет похожа на взбитые сливки, переложить ее в пустую банку из-под джема. И сразу наклеить ярлычок: «не есть». Одной такой порции хватит на много лет. Наносить средство на влажную фланелевую тряпочку и чистить серебро. Когда закончите, сполоснуть в горячей воде и обязательно, пока серебро еще мокрое, вытереть насухо.
Я перечитала записанное, думая, понятно ли получилось. И тут вдруг налетел такой ветер, что весь дом загудел, словно при тайфуне. А потом, так же внезапно, как пришел, дождь сразу закончился. Все это было почти как наваждение. В такие минуты обычно появляется радуга, а потому надо еще раз подняться на холм и помолиться радуге.
Я поспешно вышла из дома. По дороге взглянула туда, где оставила птенца синицы, но его там уже не было. Хотелось бы думать, что он перебрался куда-нибудь в более безопасное место. Пока я добралась до вершины холма, ноги уже промокли, и от земли поднимался запах уходящего лета. Солнце показалось в просвете между облаками, и мир вспыхнул ярким светом. И хотя все вокруг было залито сиянием, сам лес уже не имел летнего лица. Свет был уже по-осеннему мягкий. Как я и думала, в небе появились две маленькие радуги.
Под этим небом сейчас живут моя дочь и ее дочь. Каждая — в своей среде. Выбрать новый путь и идти по нему далеко не так просто, если силы тела и силы духа не держат равновесие. Даже когда понимаешь, что внутри этого баланса нет, иногда все равно ничего больше не остается, кроме как продолжать идти вперед. Время безжалостно.
И все же я буду молиться.
Пусть они сумеют пройти через это испытание.
Один из концов радуги, казалось, поднимался из того места, где часто растет гинрёсо.
В глубине сердца этой девочки живет что-то твердое и тихое, нежное и прекрасное. То же самое было и у ее деда. Оно никому не принадлежит, оно одиноко и гордо. Оно, подобно гинрёсо, рождается из земли, которая разъедает и растворяет в себе все живое. Будто символ трудности этой жизни.
Только бы оно не оказалось раздавлено.
Пусть на ее пути, куда бы она ни шла, чудеса возникают, как радуга, и открывают перед ней дорогу.
До заката оставалось еще одно дело. Я выкопала в саду несколько кустиков хототогиса с бутонами и перенесла их в маленькое «святилище». Это растение приживается неохотно, но, если поймать момент между такими резкими переменами погоды и действовать быстро как молния, оно словно решается, а потом приживается так, будто всегда здесь росло. Я вырыла ямки и посадила кустики почти с молитвой на губах. И вдруг подумала: «Не так ли и он когда-то оставил мне ту лесную землянику, словно пряча ее среди травы?» Я остановилась, села на пенек и закрыла лицо руками. Теплое чувство, как волна, разлилось по всему телу, и на моих губах появилась улыбка. Потом я огляделась и осталась довольна своей работой. Между деревьями уже начал просачиваться мягкий вечерний свет цвета сепии. День снова клонился к концу. Последнее дело на сегодня было закончено. Теперь здесь в любое время года будет что-то, от чего будет радоваться сердце.
Ранней весной, словно приподнимая промерзшую землю, здесь будут пробиваться подснежники. Когда весна войдет в свои права, у бамбуковой рощи, вдоль самой границы участка, зацветет ирис. Надо будет сказать об этом Гэндзи-сан, когда я его увижу: пусть, выкапывая бамбуковые побеги, не повредит цветы — я ведь их там специально посадила. Каким
